Читаем Дым под масками полностью

Ему хотелось зажать в кулаке тяжелую монету в два тайра и ударить Томаса в лицо. Потому что он мог простить что угодно – выступление с чужой труппой, когда он так нужен был своей, все долги, которые Томас им оставил, контракт на двадцать представлений в Морлиссе. Но только не эту лживую радушную гримасу.

– Что ты за… – выдохнул он, подавившись всеми следующими словами.

– Мне скоро выходить, – Томас говорил громко, чтобы перекрыть музыку и гул толпы. – Можем поговорить потом?

– Можем вообще не разговаривать, тебе кажется не особо это нужно! – бросил Штефан и тут же прикусил язык. Ему стало стыдно – говорит, как обиженный подросток.

Томас только вздохнул и кивнул на фургон.

За фургоном был натянут тент. На земле лежали сложенные декорации, за бутафорским деревом, нисколько не стесняясь, переодевалась миловидная пухлая блондинка, у ног которой лежал грустный дог с львиной гривой из желтой бумаги.

– А она не мерзнет? – неловко спросил Штефан, пытаясь сгладить впечатление от прошлой реплики.

– Не знаю, – слабо улыбнулся Томас. – Я знаком с этими людьми всего неделю и, если честно, почти ни с кем не общался. Только с их шталмейстером и теми ребятами, что сейчас танцуют… Давай сюда, здесь изоляция.

Они зашли в фургон и Томас захлопнул дверь. Внутри действительно было тихо, но темно, пыльно и почти не было места. Томас сел на высокую катушку, пошуршал чем-то в темноте, и в его ладонях зажегся тусклый желтый шар-светильник. Штефан остался стоять.

Он хотел спросить, зачем в фургоне звукоизоляция, потом вспомнил, что такие любят покупать музыканты, а потом решил, что ему это совершенно безразлично.

– Я заметил. Увидел танец и сразу понял, кто ставил, – ответил он, проводя ладонью по лицу. Потом вытер ее о штаны. – Как Тесс?

– Ей не помогут в Кайзерстате, – равнодушно ответил Томас. – Через несколько часов мы отправляемся на аэродром. Полетим на Альбион.

– Думаешь, там врачи лучше?

– Надеюсь. А что ты… вы бежали из Морлисса?..

– Ты знал? – Штефан чувствовал, как слова налипают горечью на корень языка. – Ты общался с повстанцами, они потом якобы от тебя передали письма и ящик, в который нельзя заглядывать. Ты знал, когда начнется восстание?

Томас смотрел на светильник широко раскрытыми глазами, и Штефан не мог ничего прочитать по его лицу.

– Нет, – ответил он. – Клянусь, не знал. Это должно было случиться позже, намного… Но они вызвали из Флер Дайка Варнау. Думаю, это Бен его убил. А потом начал… все это.

– Пина умерла, – выплюнул Штефан. А потом почему-то начал оправдываться: – И Вито. Она так и не поправилась, а он торчал у госпиталя, и когда началось я… я пытался туда добраться, найти его, но…

– Когда была… давка у госпиталя… ты был там? – глухо спросил Томас.

– Откуда ты знаешь про давку? Я думал, лигеплацкие газеты трезвонят об убийстве владельца борделей с механическими девочками.

Томас покачал головой и отвернулся. Штефан молчал, наматывая на ладонь подобранный с пола золотистый шнурок.

– Так ты был там? Ты пошел за Вито, да?

– Да, – не стал отпираться Штефан. – Да, я был там. У госпиталя, не у ратгауза. Поэтому я жив.

– Прости, – глухо ответил Томас. – Я не знал. Я все не проверил… клянусь, я устраивал вам этот контракт просто потому что это двадцать выступлений, а вам нужны были деньги…

– Не за тем, чтобы мы переправили тот ящик и письма?

Томас покачал головой. Он выглядел усталым, виноватым. И постаревшим. Штефан растер ладонями лицо, словно пытаясь втереть в кожу всю злость, что у него была. Только бы держать ее при себе.

– Томас? Я тут с Хезер и новым чародеем… у нас новый чародей, сильный, бывший боевой менталист… его зовут Готфрид Рэнди…

Штефан плохо помнил родителей. То время словно стерло, утопило в окровавленной воде. Помнил, что любил их, помнил, какая шляпка была на матери перед смертью и еще какие-то глупости, ничего не говорившие о его семье. Хорошо помнил приют и что было потом. С Томасом они встретились, когда Штефан был почти взрослым. Сейчас у самого Штефана в бороде мелькала седина, но с Томасом он все равно чувствовал себя подростком. Иногда он думал, должно ли ему быть стыдно за то, что любит Томаса сильнее, чем почти забытого отца, но не мог ответить себе на этот вопрос.

И сейчас вся злость куда-то делась. Он не заметил, как начал оправдываться, что не уберег Пину и Вито, а потом собрался звать Томаса обратно. Потому что без него осиротевшая труппа не жила. Потому что без него вновь осиротевшему Штефану было плохо.

– Я не могу, вернуться, Штефан, – прошептал Томас. – Я очень хотел бы. Но не могу. Пока я помогал повстанцам, проблемы начались у труппы, а пока я метался между повстанцами и труппой, заболела мать. Нет, теперь я буду делать что-то одно. И до конца, каким бы он ни оказался.

Штефану хотелось сказать что-нибудь правильное и хорошее. Вспомнить подходящие чувства, а к ним подобрать подходящие слова. Но Томас говорил о бессилии перед надвигающейся смертью. Он старел, его мать больше не могла встать с кресла. Он возил ее по клиникам, пытаясь заставить врачей биться с неизбежным, а мать Штефана погибла молодой.