Читаем Двуявь полностью

И ладонь до сих пор саднила, а в теле ощущались словно бы отголоски (если это слово здесь применимо), остатки той мерзкой тяжести-перегрузки, которая сковала его перед пробуждением. Как если бы гравитация, приручённая человеком, взбесилась и вздумала отомстить…

Сообразив, что от подобных мыслей можно и правда слететь с катушек, он поднялся, проковылял на кухню и включил чайник. Засветился телеэкран, затараторил диктор, но слова проходили мимо ушей. Юра, сделав над собой усилие, вслушался – просто чтобы отвлечься.

– Американская общественность с энтузиазмом восприняла визит главы советского государства, люди на улицах в Вашингтоне приветствовали кортеж. На переговорах в Белом Доме было заявлено о необходимости дальнейшего углубления сотрудничества во всех областях. В то же время, реакционные силы в Конгрессе не оставляют попыток испортить атмосферу добрососедства и взаимного уважения. Ястребы-неоконсерваторы, закусив удила…

С содроганием представив себе ястребов с удилами, он приглушил звук почти до нуля. Собрался соорудить себе бутерброд, чтобы перебить горьковатый табачный привкус, оставшийся после сна, но помешал оживший коммуникатор.

– Юра, – в голосе Тони чувствовалась тревога, – с тобой всё нормально?

– Вроде живой. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю даже. Проснулась и хожу сама не своя, только мысль почему-то крутится – надо обязательно позвонить, вдруг он там…

Она проглотила окончание фразы, и Юра, ощутив её смущение так явственно, словно стоял с ней рядом, поспешно проговорил:

– Ну и правильно сделала, я по тебе соскучился.

– Правда?

– А то. Сижу, на кофейной гуще гадаю: позвонит – не позвонит, плюнет – поцелует. Извёлся весь.

– Бедняжка, – она с облегчением рассмеялась. – Ну, раз дурачишься, значит, правда всё хорошо. Тогда до встречи, да? Жду тебя в нашем явочном тамбуре.

– Договорились.

На выходе из подъезда он снова столкнулся с соседкой-пенсионеркой, коротко поздоровался и хотел уже пойти мимо, но её откормленный сенбернар вдруг ощетинился и заступил дорогу.

– Чего ты, Барончик? – удивилась соседка. – Это же Юрик!

Пёс зарычал басовито и неприветливо.

– Фу, Барон! Фу! – она тянула поводок на себя. – Прекрати немедленно! Кому говорю! Юрочка, извини, он сегодня какой-то странный…

– Бывает.

Обогнув зверюгу, Самохин выбрался со двора и посмотрел на небо. Антициклон держал оборону, лишь за Змей-горой притаилась дистрофичная туча, да ветер дохнул прохладой, напоминая, что сегодня – первый день ноября.

Юбилейные торжества надвигались неотвратимо. Самый большой кумачовый флаг трепетал над входом в мясной кооператив «Козерог» – на его фоне даже багряные клёны смотрелись бледно.

Едва студент взошёл на перрон, позвонил Фархутдинов.

– Итак, Юрий. Вчера вы требовали серьёзного разговора. Не передумали?

– Нет, я готов.

– Прекрасно. Приходите к полудню в контору, кабинет двадцать восемь. Пропуск я закажу.

– Понял, буду.

– Тогда до встречи. Антонине привет.

«Да иди ты лесом», – подумал Юра.

Электричка гостеприимно открыла двери. Он пропустил вперёд двух девиц спортивного вида в сопровождении угрюмого парня, вошёл вслед за ними в тамбур. Тоня улыбнулась ему, сделала шаг навстречу, но отчего-то снова смутилась. Тогда он сам шагнул к ней и, повинуясь порыву, наклонился к её губам. Двери за спиной тихо сдвинулись.

– Ух, – сказала Тоня, порозовев, – экий вы, Юрий, с утра… решительный…

– Не сдержался, – доложил он, – а сейчас опять не сдержусь.

Солнце хихикало за окном. Мелькали столбы.

– У тебя сколько пар сегодня? – она заглянула ему в глаза. – У меня всего две, а потом – свобода…

– А у меня – четыре, – он не признался, что в обед идёт к комитетчику, – плюс ещё тренировка, с которой хрен убежишь.

– Почему это?

– Тренер – горячий джигит, обидчивый. Зарэжэт, да.

– Ой, страсти какие! Ладно уж, тренируйся, ты мне ещё живой пригодишься.

– Зато завтра – другое дело. Ангажирую вас, сударыня, по полной программе.

– Боюсь даже уточнять…

Две пары он отсидел, будто на иголках. Лекторы что-то монотонно бубнили, выводили на экран иллюстрации, но Юра не запомнил ни единого слова, ни единой картинки. То думал о Тоне, то снова препарировал в памяти рассветный кошмар; прикидывал, как лучше построить разговор с Фархутдиновым. Взяв цифровое перо, рассеянно рисовал в планшете окружности и кресты, стирал их, а через минуту начинал заново. Хмурился, то и дело поглядывал на часы.

Дождавшись наконец большой перемены, вышел во двор. Воровато огляделся, опасаясь столкнуться с Тоней, и зашагал в сторону вокзала.

На вахте в здании комитета сидел дедок в цивильном костюме, но с таким взглядом, что перед ним хотелось вытянуться во фрунт, щёлкнуть каблуками и гаркнуть что-нибудь верноподданническое. Юра, сдержавшись, вежливо поздоровался, доложил о цели прибытия и поднёс браслет к сканеру. Дедок с полминуты сличал физиономию посетителя с фотографией на экране – что-то из них ему, похоже, не нравилось.

– Пропуск до семнадцати ноль-ноль. Второй этаж. Проходите.