Читаем Дворец и лачуга полностью

Старуха ушла. Два оборванца, написав заголовок, ждали продолжения.

- "Между господином Фридериком Гоффом, гражданином, с одной стороны, и господином Лаврентием... капиталистом, с другой, заключен следующий договор", - диктовал Лаврентий.

- "Когда глаза мои будут затуманены приходом смерти, Иисусе милосердный, смилуйся надо мной!.." - говорила в соседней комнате повышенным дрожащим голосом нищенка.

- Смилуйся надо мной!.. - повторила Констанция.

Звенели оконные стекла, дом дрожал, из его нежилой половины доносились какие-то взвизги, неясные звуки, а ростовщик все диктовал:

- "Параграф первый. Господин Фридерик Гофф, владелец недвижимости за номером... по улице... состоящей из участка, насчитывающего три тысячи квадратных локтя поверхности, жилого дома, заборов и пруда, передает оную недвижимость господину Лаврентию... капиталисту, за сумму в тысячу рублей серебром, добровольно назначенную..."

- "Когда бледный и холодеющий лик мой будет пронизывать сердце зрящих его жалостью и страхом, Иисусе милосердный, смилуйся надо мной!.." говорила нищенка.

- Смилуйся надо мной! - едва слышным голосом повторила Констанция.

Из всех видимых точек горизонта извергались ручьи ослепительного света; казалось, что земля колеблется, что обрушивается небесный свод, но ростовщик не обращал на это внимания. Спокойным, мерным голосом он диктовал:

- "Параграф третий. Господину Лаврентию причитается получить с оного господина Фридерика Гоффа, на основании частных расписок, собственноручно подписанных вышепоименованным Фридериком Гоффом, девятьсот восемьдесят рублей серебром, каковая сумма будет зачтена в счет уплаты, при одновременном возврате расписок. Остальную же сумму, то есть двадцать рублей серебром, господин Лаврентий обязуется уплатить наличными".

- "Когда мысль моя, потрясенная страшным видением смерти, повергнется в ужас и обессилеет в борьбе с властителем ада, который будет тщиться лишить меня веры в твое, господи, милосердие и повергнуть меня в отчаяние, - Иисусе милосердный, смилуйся надо мной!" - говорила старуха.

Голос Констанции уже умолк.

- "Параграф четвертый. Покупатель вступает в фактическое и законное владение с момента подписания настоящего договора", - продолжал пан Лаврентий.

- Сударь! - шепнула с порога женщина. - Она кончилась!.. Может, вы поднесли бы мне за труды?..

- Одну минуточку! - ответил Лаврентий и стал быстро диктовать окончание.

Когда его помощники кончили писать, он подошел к Гоффу, крепко сжал его руку и, подведя к столу, сказал:

- Подписывайте!

Гофф подписал.

- А теперь здесь...

Гофф подписал еще раз.

- Теперь свидетели: пан Радзишек, пан Гжибович!

Свидетели украсили оба листа своими уважаемыми именами.

Один из листов ростовщик быстро просмотрел, промокнул и, тщательно сложив, спрятал в боковой карман. Только тогда он сказал:

- Господин Гофф, наша дорогая Костуся отдала душу богу.

- Что?.. - спросил старик.

- Ваша дочь умерла! - повторил Лаврентий.

Старик спокойно вышел в другую комнату, посмотрел на неостывшее еще тело и, взяв в руки спящую Элюню, вернулся с нею на свою кровать.

Вскоре ростовщик, его помощники и нищенка покинули дом несчастного.

Они были уже в сенях, когда из комнаты Гоффа до них донесся дрожащий, но спокойный голос старика, который говорил:

- Пойдем тпруа, Элюня, пойдем тпруа!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Поздно ночью, когда гроза уже утихла и засияла луна, слегка прикрытое в комнате Констанции окно растворилось, и в нем появился какой-то мужчина.

- Костка! Костка! Костуся!.. - приглушенным голосом говорил пришелец.

Молчание.

- Ну-ну! Будет прикидываться, дуреха. Гони монету, хоть сколько-нибудь, а то я уже два дня не евши.

Молчание.

Человек переступил через подоконник и приблизился к покойнице.

- Глядите, люди добрые! - воскликнул он мгновение спустя. - Да она не на шутку пары отдала!.. Фью! Фью!.. Холодная, что твоя льдина... Покажи-ка пульс! Ишь, верная женка, до гробовой доски мое обручальное кольцо сохранила... Дай-ка его сюда, сиротинка! Тебе оно уже не нужно, второй раз мужика получить не удастся!..

С этими словами он снял с руки трупа обручальное кольцо и медленно, спотыкаясь, вошел в комнату Гоффа.

Старик неподвижно сидел на своей постели и держал на коленях беспокойно дышащую Элюню.

- Дед, а дед! - заговорил преступник. - Что это? Моя-то и в самом деле ноги протянула?..

- Пойдем тпруа, Элюня!.. Пойдем тпруа!.. - прошептал старик.

- Фью! Фью! - свистнул негодяй. - Он уж, видно, вовсе спятил! Надо утекать!..

И он вылез в то же окно. В лачуге остались лишь труп да помешанный, нянчивший на руках больное дитя.

Чаша гнева божия была полна до краев.

Глава одиннадцатая

Дядюшка и племянник

Пан Гвоздицкий, дядюшка Густава, был финансистом и ипохондриком.

Он никому не делал визитов, никого не принимал, и можно было даже полагать, что старался заводить как можно меньше знакомств и возбуждать как можно меньше толков.

Из семи комнат своей элегантной квартиры он выбрал маленький, с отдельным выходом кабинет, расположенный окнами во двор, и там проводил целые дни, когда бывал дома.