Читаем Двойники полностью

Картина третья: «Работающая бензопила», очень короткое для Вольдфогеля название. Здесь уж всё предельно ясно. Вот могучий кедровник, из глубины на зрителя выходит широченная просека. Крупным планом — героиня полотна, работающая сама по себе бензопила. Образ ее нарочно размыт, дабы удостоверить придирчивого зрителя, что она и вправду работает, в жестокой вибрации; а ширина просеки, должно быть, обозначает немереную решимость бензопилы валить лес и далее. Но где лес-то? На пути пилы — доверчивый зритель. А вверху, на фоне небесной лазури и розовых облаков — «всевидящее око», глаз в равностороннем треугольнике, знак высшего мистического посвящения. «Вот скотина. Ну конечно, в мистике нельзя шутить, невозможно иронизировать и сомневаться. В мистике можно лишь страдать геморроем».

Данила всё еще стоял. «Однако что это я стою? Идти надо». Обернулся в сторону мрачной многоэтажки. «Почему же не горят окна? Ведь вроде бы жилой дом, где-нибудь да должно хоть одно». В голове возникла картина, как будто выскользнувшая из-под кисти Вольдфогеля: обнаженная Александра Петровна, верхом на мощном, кустистом помеле, выплывает из-за угла многоэтажки, чтобы пронестись на очередном витке мимо мертвых, навсегда погасших окон. Отчетлив белесый след движения-дыхания ведьмы. Но самое паршивое, что даже на таком изрядном расстоянии видны все немалые прелести Александры.

Вдогонку этому видению возник военкоматский кабинет и щурящаяся рыжеволосая Александра. Зеленые, несколько неумные глаза с притаившейся в глубине темнотой. Хочется заглянуть в них, что там за тайна скрыта, что манит оттуда? Руки — уверенные, точные движения. И всё поблескивает камешек в колечке — «Да что я на него, что ли, только и смотрел? Нет же. Ведь как пацан, давненько эдаких фортелей себе не позволял». Но воображение живописало далее. Уже исчезло легкое летнее платье вместе с нижним бельем. Стало очень мерзко на душе. Но повлиять на процесс Данила уже не мог. Случился давно уж подзабытый пароксизм сладострастия. Данила чертыхнулся и быстро пошел прочь. По набережной он уже почти бежал.

Свежий ветер с Невы сдул видения. Осталась пустота. И осталось сладострастие. Накал его был таков, что казалось — чуть ослабь волю и завоешь на луну зверем, громко и бессмысленно, хоть она и молодой месяц. Жаждалось обратно в военкомат, в объятия загадочной феи.

Данила очнулся у входа в метро. «Поехать? К кому?» Так и не решив, он уже спускался по эскалатору. «А если к Ариадне? Ее швейцар, небось, на трудовом посту, вот и пообщаемся. Что с того, что десять лет прошло?»

Но уже в вагоне дошло, что это у него «дурочка», явная и несомненная. «Так нельзя, мужик». Данила осмотрелся, как будто мог разобрать, куда его несет поезд. Полупустой вагон и сладкий голос из динамика: «Следующая станция — «Черная речка»». Данила вскочил осененный:

— Ну конечно, перст судьбы! К Веронике, это же ее станция!

Молодой, коротко стриженный джентльмен в твидовом костюме, носатый и лопоухий, в очках с тонкой металлической дужкой, уставился на Данилу так, будто всё понял; должно быть, просто хотел запомнить эпизод, чтобы потом использовать к случаю в своем очередном научно-фантастическом романе.

Наверх по эскалатору Данила не шел даже, а летел. «К Веронике, к ней. Это оно».

Вероника жила в старой, некогда коммунальной квартире, где сейчас обитали только она, занимая комнаты по правую сторону коридора, да по другую сторону в двух комнатах — муж с женой, ее товарищи по университету.

Длинный коридор тонул в клубах густого табачного дыма. Многочисленные голоса образовывали сплошное гудение, рассекаемое взрывами хохота, — в ближайшей комнате чей-то знакомый голос травил анекдоты; да слышался из залы гитарный перебор.

Данила постоял в прихожей, вбирая обстановку, и громко воззвал:

— Вероника! Вероника! Выдь ко мне! Несчастному.

Из залы вышла Вероника, с гитарой под мышкой.

— Даня, какой ты молодец.

— Еще бы, радость моя. Еще бы. Еще бы не молодец, более того — мóлодец!

— Надеюсь, добрый?

— Сегодня — да. Несчастный, но добрый молодец.

— О! Голубцов! Сколько лет, сколько песен, давай к нам, у нас тут господин Веприло анекдотами народ травит, — в коридоре возник Славик Оттудошний, бывший сокурсник; теперь, по слухам, мелкий коммерсант, первопроходец свободной экономической зоны «Город Петроград».

— Костя? И он здесь? Теперь вместо тушенки анекдотами травит.

Славик хихикнул, сигнализируя, что еще не позабыл боевую студенческую молодость, как Костя Вепрь приволок в общагу целый чемодан китайской тушенки «Великая Стена» и развернул широкую торговлю. Правда, друзьям не предлагал — оттого друзья и не пострадали. Пострадало всё общежитие, сам товарищ комендант жестоко пострадал, а друзья, напротив, были благодарны.

— Вероника, а по какому случаю гудим?

— По случаю нашего театра, разве забыл? — ответил Славик.