Читаем Двойники полностью

Что попишешь, когда дано тебе это — понимать людей, даже из иных миров. Марк — вот он, как на ладони. Хорохорится, ну и ладно, ничем ведь не поможешь. Глебуардус — тот, конечно, монстр, но слишком из того, из девятнадцатого слишком. Благороден. Чует как зверь, да только чутье это за пределы его мира не распространяется. Он и Марка-то понять не может. Пим-Григорий необычайно приятен. Или приятны? Стихийные философы. Все философы делятся на две неравные доли — мудаки и врожденные. А Пим вот — стихийный, выделился. Что ни плюнет — всё в точку, и сам и не поймет, почему. Не умеет соображать по-настоящему, интуит запойный.

Ладно. Вот оно как. Десять дней всего лишь, и два из них, считай, прошло. Кануло. А потом — смерть. Отделение пространства от времени. И не будет больше ни мыслей, ни проблем.

— Да отойди ты в сторону, говорю, — несколько несдержанно и не оборачиваясь сказал Тимофей.

Или вот сюжетец — любовь в параллельных мирах. Он из одного мира, она, соответственно, из другого. Он натурально влюбляется в нее. Но она, увы, холодна с ним. Оно и ясно — на кой он ей, параллельный. Женщины практичны. Она любит юношу из своего мира, из приличной семьи. Натурально — ревность, чувство естественное в сложившихся обстоятельствах. Он умоляет своего двойника поспособствовать, ликвидировать гнусного соперника или как минимум прельстить далекой заморской страной изобильной, с кисельными берегами и винными погребами. Соперник, конечно, моментально прельщается: как-никак из приличной семьи. Она остается и всю свою жизнь хранит ему верность (это уже на совести автора). Нашему же герою того и надобно: он всю свою жизнь любит ее, любуется ею, пишет портреты, и никто ему в этом не препятствует, никакой ревности и недобрых мыслей. Ничего себе любовь. М-да. Но миг прозренья неизбежен! И он, мужчина уже весьма средних лет, но со следами былой молодости, пускает себе пулю в висок. Она до глубины своей непростой души поражена этим отчаянным жестом и роковым исходом, и поэтому тоже кончает с собой посредством яда…

Данила помотал головой, но это помогло не очень. Поток сознания увлекал всё дальше по бурному каменистому руслу. На перекатах болтало и било головой о камни. Был слышен приближающийся гул водопада.

— Всё, баста. Отойди, я его буду прятать. С вашей мистикой… — Тимофей отсоединял провода.

Данила провел пятерней по лицу и осмотрелся. Как будто всё было на месте. Странный поток сознания завершился.

— Мужики, предлагаю как следует пожрать. Вечером будем пьянствовать, у Фрузиллы. Он пригласил. Так что желудок должен быть в тонусе. Кто пойдет в буфет? Ага. Нет желающих. Значит, ты, Ник. На, вот тебе червонец. И не скупись там, сам знаешь.

И был вечером сбор у Фрузиллы. Но перед этим, во время похода в буфет, Никита заначил рубль для семьи.

Итак, сбор. Подвал. Всё та же стандартная разводка теплотрассы. Но пенаты не Эдика-сантехника, а просторная бытовка Фрузиллы, где тот вкушал отдохновение от небывалых механических трудов, свершаемых в мастерской под гул электромоторов, посреди въедливого запаха горячей стружки.

Сизый туман. Хрип магнитолы. Длинный, но узкий стол в две доски. На столе — консервные банки, колбасные нарезки, островерхие алкогольные рифы. Длинный кожаный диван еще тех времен, вынесенный из кабинета самого Бояна Бонифатьевича Веткина, зачинателя и основателя.

Сизый туман. Невоздержанный женский смех. И женские же монологи о смысле жизни: «я права, а они мерзавцы»; гитарный перебор струн.

Мужчины постепенно шли на взлет. Топлива было с избытком. Дозы росли. Серьезный разговор о воцарившемся везде бардаке откладывался до полного выхода в стратосферу.

Тимофей в который раз образовал вокруг себя круг слушателей, особенно слушательниц, и в который раз рассказывал невеселую, но забавную историю своей кандидатской, после которой традиционно следовала история гобийских раскопок.

История с кандидатской была такой. Дело в том, что Тимофей Горкин страдал графоманией с детства. А потому написание заурядной диссертации обернулось крупным лингвистическим и научным трудом. Небольшое исследование свойств аминокислотных диглицеринфторфосфатов превратилось в захватывающую драму идей с хитро закрученным сюжетом и роковой развязкой — всё это на добрых четырехстах страницах. И вот, вообразите, доклад на Совете. Решается — допускать сей труд к защите или нет. В воздухе пахнет озоном. Выступает оппонент. Жаждет похоронить надежду. У него уйма претензий, и все они разят насмерть. Тимофей с подъятым забралом встает на защиту своего научно-литературного детища. Критику же воспринимает чисто литературно, в смысле синтаксических форм, всевозможных флексий и изящества сюжетных решений. Оппонент ополчается еще более. Звучит роковое:

— А как вы объясните неувязку со ссылкой на работу Флеммингоушенхеда Окса и Ланкастершира Б. Ленормана?

— Что? Вам что же, не нравятся их графики и таблицы?

Оппонент звереет. Оппонент разражается речью. Тимофей воспламеняется: