Он вышел, наконец, на трассу и оглянулся. Следы легли сильно вытянутым полумесяцем. Они вели сюда, к дороге, от места с плохо произносимым названием Щиколетнорастная, названием смерти, происшедшей с ним… с кем? Здесь, на трассе он был, пожалуй, человеком, а там, на том конце полумесяца? — вряд ли. Да и здесь он был не вполне человеком, потому что человеческого вокруг было крайне мало, почти и не было, тем более не было самих людей.

Он знал, кем был там. Но там с ним случилась смерть, произошла смерть, оставив ему только десять дней надежды и этот не самый мрачный мир. Что можно успеть за десять дней, когда ты помнишь всё, но ничего уже не можешь, тем более здесь, в чуждом мире: ключи от тайников твоих возможностей остались у него — у места с плохо произносимым названием… И перспектива страшного, через десять дней настигнувшего и этот мир, вырисовывается шажок за шажком в твоем сознании. Вырисовывается не плавно, как это всегда бывало у тебя, а как у человека — картина за картиной. Как будто черная кисть стирает век за веком, будущее за будущим, смешивает миры в одно грязное пятно.

Трасса безлюдна, пуста. По другую ее сторону — стылый лес. Куда идти дальше? Человек постоял посреди трассы и зашагал в одну из ее далей. Что-то он ощутил оттуда. Какое-то присутствие, тепло. Единственное в этом стылом мире. Ощутил как запах или как отблеск костра.

Он шел. Слева всё тянулся лес, а справа — снежный пустырь. Вдали показался темный силуэт здания. Всё, больше ничего странный человек увидеть в этом мире не смог. Да и то, что он видел, мало походило на привычное людям, для них мир выглядел совсем иначе…

Глава первая

Вадим Ефимович Андриевский по прозвищу Гипоталамус, инженер третьей категории, был правой рукой и верным осведомителем профессора Тыщенко, заведующего лабораторией проблемных исследований галогенных комплексов Института Химии Органического Синтеза, номерного секретного института. Был Андриевский молод, недурен собой, востребован эпохой и питал самые радужные надежды относительно своего научного будущего. Ради этого будущего, выполняя задание шефа, он и похитил из сейфа Данилы Голубцова экспериментальный компьютер Тимофея Горкина.

Была теплая летняя ночь. Андриевский, раздетый до трусов, сидел на корточках на табуретке перед похищенным компьютером. Крышка компьютера была снята и валялась на полу. Вадик сосредоточенно изучал содержимое железного гада. Всё было как в обычной «двойке» — древняя материнская плата с соответствующим же процессором на ней, математический сопроцессор, куча разных, давно устаревших контроллеров, вот только память нарощена не по росту: гигабайты при тихоходной-то шестнадцатиразрядной шине — нонсенс; и был тот самый блок. Он живописно выделялся среди аккуратных азиатских штучек мощью грубо склеенного стеклопластика, сквозь который угадывались контуры стеклистых емкостей, оплетенных тонкими золотистыми проводками. «Вот ты какой, органопроцессор эдакий».

Компьютер вел себя странно. Динамик кромсал тишину комнаты монотонным воем, а по дисплею бежали роковые слова: «Я признаю руку одного лишь Тимофея Горкина, непревзойденного мастера. Не трожь меня, мерзавец!»

Андриевский страдал. Хакер он был многоопытный, но тут… «Поиздевался, значит. Пещерная «двойка», отягощенная нелепым органонедоноском: гибрид гадюки и ежа. Падла», — последнее адресовалось то ли компьютеру, то ли его владельцу. То ли обоим сразу.