А потом другая история, о юноше, приплывшем через большое синее море к своей возлюбленной. А на берегу вместо города, где она жила, — миртовая роща. В роще бродят олени и поют птицы. И юноша навсегда поселяется в этой роще, потому что в каждом новом рассвете над нею, над этим берегом ему видится улыбка любимой; в лунной дорожке ночью у берега — ее тихие шаги; в шелесте листьев — ее голос… И так юноша живет в этой роще, живет и не стареет. Он слагает удивительные прекрасные песни. И зовут его — Орфей. А возлюбленную — Мелодия.

Иногда же Мальчик приглашал Девочку в путешествие на воздушном шаре. Она таких путешествий боялась. Но храбрилась, мысленно себе говорила, что незачем быть такой дурехой, укоряла себя в боязливости, объясняла себе же, что ничего страшного в таком путешествии нет. Но в своих страхах Мальчику почему-то не признавалась. И вот они летят всё выше, выше облаков, сперва над белыми городами, истонченными высоченными зданиями, — и шпили пронзают облака, проплывают под самым воздушным шаром; затем они плывут над всегда спокойным лазурным морем; плывут в страну гор. Этих гор Девочка и боялась. Их воздушный шар оказывался таким маленьким и беспомощным среди исполинских громад.

Мальчик хочет подняться еще выше, чтобы посмотреть на горы сверху, но Девочка умоляет его не подниматься: там такое пугающее небо, такое фиолетовое, отчужденное.

И самым тихим, уютным местом, почти гнездом, оказывался всё тот же седьмой этаж в «их» подъезде, где по лестницам бродят невероятных пород собаки, подходят, здороваются; кошки ленивы, но при встрече тоже всегда поздороваются.

Марк вспомнил — тетрадь с «Романом» она дала ему уже во второй его приход. Он только вошел, а она быстро упорхнула в комнату и вернулась с толстенной тетрадью в коленкоровой обложке, протянула ему.

На лице смущение и испуг — она боялась расстаться с этой тетрадкой, но смущалась оттого, что не отдала ее сразу, в первый раз. Марк сказал:

— Так может, мне нельзя брать эту тетрадь? Тогда забери ее обратно.

Но она отступила назад, словно боялась, что он вернет тетрадь.

— Ну что ж, хорошо, я возьму.

Она сразу успокоилась.

А в конце повести Мальчик в одну из встреч говорит Девочке:

— Если придет дядя Марк и будет расспрашивать о нас, ты ему расскажи всё, что было, всё. Ему можно.

Бедная дурочка, своим «Романом» она рассказала ему о Григории.

Других напоминаний о том, что в этом мире когда-либо существовал молодой ученый, подающий надежды кибернетик и физик по имени Григорий Цареград, Марку найти так и не удалось.

В каждый приход Марка женщина с косичками ставила слушать пластинки одного и того же певца (речь идет о Петре Лещенко. — Прим. авт.), певшего в совсем другую эпоху, в Бухаресте, имевшего необычайную известность. Но после войны к нему явились Слуги Государства и человека не стало. Сгинул внезапно, навсегда. Песенки были милы и простодушны, и пел он также простодушно и тепло.

Спи, мое бедное сердце.

Спи, усни…

Глава двенадцатая

Этим утром дюк Глебуардус проснулся в скверном расположении духа и с сильной головной болью. Нет, на этот раз не шампанское и не шотландка были тому виной.

Дюк позвонил, и на звон, как всегда, будто из пустоты возник верный Самсон. Как обычно, дюк приказал кофе и утреннюю почту, да еще попросил принести из библиотеки тома сочинений Верова. И в ожидании задумался.

Известия из двадцатого были неутешительны. Двойник выдвинул совершенно нелепую и пугающую версию исчезновения Пима. Версия основывалась на приблизительном знании «Леса зачарованного».

«Да ерунда это, — думал дюк, — я-то, наконец, прочитал полностью. Что ж, «когда некто исчезнет из всех N миров…» Вот, Пим исчез в двух, это так. Так что ж выходит — эн равно двум, ведь большее нам неизвестно? Бред, однако».

В это дюк поверить не мог. Скорее, выходило другое. Символист Василий — вот загвоздка. Фигура сия была совсем неясна дюку. Глебуардус ощутил укол совести, ибо пили они с Пимом в тот роковой вечер вместе. Но кто ж знал? Кто мог предположить?

Да, тут определенно кроется загадка. И мысль перепрыгнула на Григория Цареграда, на эту дикую повесть нелепой Нины, на это странное… послание?.. предупреждение?

— Кофе, ваше сиятельство.

Глебуардус принял чашечку и перевел взгляд на серебряный подносик с газетами. Поверх вороха «Ведомостей», «Известий» и прочего лежал внушительный казенного вида конверт, опечатанный внушительными же красными сургучными печатями.

— Ступай, голубчик, принеси же и книги, — Верова старик захватить позабыл.