Кто-то движется навстречу, в узком проходе негде разминуться. Впрочем, и не надо — он проходит сквозь встречного, словно нет того. В каком-то смысле, это правда. Он проходит сквозь встречного не так, как проходит человек сквозь туман — плотный сквозь разреженное, а как туман сквозь другой туман в нереальности чего-то третьего, где у них нет ничего общего.

Наконец он останавливается, берет с полки книгу и раскрывает ее посередине. Одна половина — лучезарная, искрится солнечным светом, звенит песнями, мелькает нескончаемым хороводом лиц, хороводом жизни. Вторая половина скрыта под тусклым слоем холодной и тяжелой пыли. Там, под этим покрывалом скрыт мир бесконечного снега и холода, мир драповых пальто и выцветших цигейковых воротников; там поселилась смерть — место с труднопроизносимым названием Щиколетнорастная…

Тогда он набирает полную грудь воздуха и сильно дует. Пыль вихрится, поднимается над книгой, становится снежинками времени и исчезает. Освобожденная от пыли страница преображается, брызжет светом.

Когда озаряется солнцем последняя страница книги, появляется другой. Он ищет эту же книгу. Он проносится насквозь — плотное сквозь туман. Он ищет книгу, — в его руке мешочек с пылью смерти — но не видит ее. Опоздал. Прошло время смерти; смерть затерялась среди бескрайних снежных пространств, там, где уже никого нет.

Снова опоздал темный странник. Как всегда опоздал.

Светлый странник закрыл книгу и поставил ее в стеллаж.

Вместо эпилога

ЗСУ-23–4, зенитная самоходная установка с крупнокалиберным счетверенным пулеметом, именуемая в военной документации «шилкой», медленно ползла по лесной просеке, неуклонно приближаясь к заданной цели — заброшенному танкодрому. Из командирского люка, высунувшись по пояс, торчал Данила Голубцов, в гимнастерке и танковом шлеме.

Внутри башни по долгу службы томились в заключении оператор-наводчик и второй номер расчета. Там было нечеловечески шумно. В раскатистое рявканье дизеля вплетался надсадный вой газотурбинного двигателя, питающего силовую установку, истошно завывали гидроприводы вращения башни и антенны, гудели многочисленные вентиляторы…

Созерцая проплывающий пейзаж, Данила размышлял о превратностях судьбы. Если бы он не захотел заехать после известных событий домой, где его под дверью ожидала засада — офицер военкомата. «Фиолетовые драконы», «вы вызываетесь на сборы…» Собрал вещички — и на вокзал. Вот тебе, Голубцов, Беларуссь, грибы-подосиновики. Хорошо, что вроде бы взрывать над головой ничего не собираются. О предсказании Александры Петровны Данила думать не хотел.

Шилка вывалилась из лесу. Старый заброшенный танкодром сплошь зарос высокими травами. Теперь предстояло, прижимаясь к лесу и предельно маскируясь под ветвями, направить машину вдоль периметра танкодрома и занять позицию на том конце поля, где надлежало затаиться и ожидать вводных на поражение воздушных целей условного противника. Идиотизм.

Данила погрузился в кресло командира, прикрыл люк, оставив лишь щелочку для воздуха, и проорал в ларингофон команду механику-водителю:

— Михалыч, держись края леса! Алло, Михалыч!

В наушниках хрипло каркнуло — видимо, Михалыч расслышал команду. Шилка поползла по редколесью, и Данила расслышал в наушниках отчетливый мат — Михалыч крыл конкретно его, командира зенитной самоходной установки. Установка подминала молодые деревца и отчаянно переваливалась с боку на бок по ухабам.

— Алло! Михалыч, хрен с ним, давай прямо по полю!

Шилка резко вывернула вправо — видать, механик-водитель в сердцах заломил рычаг до упора, — и покатилась по полю.