В конце черной аллеи, образованной голыми стволами, тускло светились окна детского сада. На его территории, обильно поросшей кустами сирени, обычно теряли невинность обитатели родного микрорайона. Я мог бы показать павильон, где это важнейшее событие произошло и со мной. А вот тут я выкурил свою первую сигарету. В том подъезде впервые взял в руки сборник рассказов Эдгара По и глотнул водки. На скамейке, от которой остались два жалких столбика, когда-то услышал «What Can I Do»…

Какие еще свидетельства нужны, чтобы убедиться в том, что именно здесь ты провел свое детство и юность?

На всем лежала печать загнивания и обреченности. В этом можно было отыскать даже некий эстетический момент – ведь находят же его в безголовых и безруких статуях, в изъеденном эрозией Парфеноне и в куда менее величественных развалинах, включая древние общественные сортиры…

День незаметно растаял, выскользнул из рук. Я дожевал сигарету, разглядывая свои окна и балкон. На веревках болталось сохнущее белье. Вместо темно-зеленых штор окна были завешены грязно-розовыми занавесками.

Через минуту-другую на балкон вышла раздетая женщина и принялась снимать белье, потряхивая внушительными молочными железами. Кормящая мать. Для дворового конкурса на звание «Мисс бюст» было, прямо скажем, холодновато. Это меня и настораживало.

То, что моя квартира занята посторонними, не вызывало никаких эмоций.

Я не чувствовал себя обделенным судьбой или изгнанным из собственного дома.

Кроме того, панельную пятиэтажку нельзя назвать домом в полном смысле слова – для этого она не обладает индивидуальностью. Это была просто ночлежка, впрочем, не самая худшая из существующих. Низкие потолки придавливали к полу; тесные узкие комнаты исподволь навязывали обитателям свой формат. О результатах воздействия среды обитания на психику можете судить по мне.

(Так кого же выкармливает своим молоком морозоустойчивая самка?)

В этот момент раздвинулись занавески в темном окне спальни. Я увидел два тусклых красных глаза, обозревающих двор. Только глаза – и ничего похожего на бледное пятно лица. Тень была за стеклом – тень, управляющая человеческими муляжами…

На какое-то мгновение меня охватила паника. Босс холодно посмеивался в уголке мозга – как человек, наблюдающий на улице за растерянной собачкой.

Подобная шоковая терапия была мне не в новинку. Я взял себя в руки, вспомнив, что и так уже подзадержался на этом свете.

Без увеличительных стекол страха все выглядело гораздо обыденнее. Две красные точки могли быть, например, лампами какого-нибудь прибора. Или индикаторами включенной сигнализации… Чушь! Я по-прежнему пытался спекулировать.

В любом случае делать здесь было нечего. Я хлопнул Верку по плечу и велел возвращаться в отель.

В час пик по проспекту тащилось унылое стадо автомобилей. Картина вполне мирная, но я без труда вообразил, как все выглядело в ту ночь, когда тут постреливали из автоматов и чуть не угробили меня вместе с «призраком». Проспект пролегал мимо парка, с которым тоже было связано немало потрясений в одном из прошлых «сновидений».

И наконец показалась стеклянная многоэтажка конторы, где я трудился с восьми до пяти, как заведенная кукла, – в общей сложности шесть лет жизни коту под хвост. Лучших лет! Теперь фасад был заляпан незнакомой рекламой. Я увидел даже окно кабинета, из которого выбросился мой шеф.

Бесполезная поездка. Я впустую растрачивал отведенное мне время. Отведенное для чего? Само отсутствие ответа на этот вопрос действовало завораживающе. Хуже того – с закатом солнца (а в ноябре оно закатывается очень рано) у меня начался легкий мандраж. Поначалу я довольно смутно представлял себе, что нас ожидает. Чем дальше, тем все отчетливее вырисовывалось, что не ожидает ничего хорошего. И все же это было только предчувствие, безжалостно подавленное боссом в самом зародыше.

Чужое лицо; мистический союзник; прикрытие в виде Фариа и охраны – на первый взгляд, беспокоиться не о чем. Однако я лучше любого другого знал, что шутить с Эльвирой вредно для здоровья. А босс собирался сделать именно это.

54

Около десяти вечера я ввалился в «Три семерки» в теплой компании Фариа, двух телохранителей, Гошика, Серого, его Анжелки и Равиля (так звали пушера, тоже пожелавшего рискнуть своими нетрудовыми).

Казино занимало первый этаж огромного мрачного здания. Снаружи – советская символика и колотый гранит. Сталинский ампир. Этот нетленный архитектурный труп гальванизировала веселенькая иллюминация. Внутри имелось все необходимое для порочно-приятного времяпровождения и успешного морального разложения.