…Не знаю, сколько минут или часов я убил таким способом, дожидаясь желанного спасения. Ветер перемен носил мою пыль по пустынным закоулкам древних вымерших городов. Когда я в очередной раз ускользнул от воронки жадно сосущего универсального пылесоса под названием смерть, оказалось, что Фариа все еще читает лекцию для моих неслышащих ушей.

«…Свобода – главная добродетель, из которой проистекают все остальные. Свободный не может причинить зло, потому что чужое страдание связывает и отягощает сильнее, чем кандалы. Свободный не может ненавидеть. Собственная ненависть сделает его рабом страсти…»

Я не возражал. Более того, я хотел быть свободным. Для начала – избавиться от назойливой опеки ищеек из «Маканды». С ненавистью разберемся потом.

Ангелы плевали с небес; по пути к Земле их слюна превращалась в коричневую смолу; из этой смолы была снова воздвигнута курильня – словно замок из мокрого песка…

Я сидел в окружении бесцветных фигур, заключенных в душном пространстве между тяжелыми портьерами. Надо мной был прозрачный потолок – несколько слоев стекла или слюдяные пласты, которые отделяли размякшую плоть от хмурого неба. Потолок был усеян множеством черных силуэтов. Грачи, нахохлившись, мокли под моросящим дождем.

«…Свободный, как птица…» – прошептал Фариа где-то рядом.

Скорее всего, за спиной, снова объединившись с моей «смертью». Гарсия, сидевший напротив, улыбался своему солнцу, которого не видел никто другой. Хаксли не было. То есть на его месте по-прежнему находилась оболочка – все как положено: костяк из кальция, обросший мышцами и мясом, – но сам Хаксли давно отсутствовал. Он залетел далеко, намного дальше, чем я мог себе представить.

Пустое и неблагодарное это занятие – пытаться рационально интерпретировать иррациональные события. Особенно для того, кто превратился в монстра с отсеченными органами чувств.

Мне тоже пора было отправляться в путь – в виде белковой колонии, стаи черных грачей. Десятки птиц составляли мою пятнистую тень, отброшенную за пределы здравого смысла. Каждая заводная игрушка приводилась в движение одним и тем же «анхом».

Я снова был бестелесен и по старой привычке искал поблизости свой труп. Напрасно: сгустки, слепленные из клеток моего тела и примитивных молекул искусственных тканей уже падали в обильно менструирующую каверну неба. Они свободно ориентировались в магнитном поле планеты. И начался их полет, инспирированный детским кошмаром…

* * *

Птицы были голодны. Они никогда и не знали сытости. Они питались отбросами, скапливавшимися среди невероятного нагромождения человеческих гнезд, но подавляющая часть еды доставалась многочисленным и более проворным воробьям, а остальное прореживали бродячие четвероногие, с которыми грачи пребывали в состоянии извечной войны. То была война без жертв. Привилегию убивать природа чаще предоставляла голоду. И еще людям – почти всегда недоношенным детенышам двуногих. Но не в этот раз.

Охотники были нормально доношены и вдоволь насосались волчьего молока. Их чутье не притупила даже вакханалия внутри «Последнего шанса»…

«Я» поднимался вверх компактной стаей. Только одно могло показаться в ней необычным: все птицы взмахивали крыльями абсолютно синхронно.

Плотность органики была ничтожной. Солнце просвечивало бы сквозь нее, как сквозь любую ветхую драпировку, однако в тот день солнце пряталось за облаками. «Грачей» опутывала и поддерживала в воздухе невидимая сеть интенсивно вибрирующего сознания.

Темная искореженная земля уходила вниз; дома кренились и соскальзывали за вогнутый горизонт. Все было черно-белым – даже капли крови на перьях. Сами по себе тусклые вспышки впечатлили меня не больше, чем, например, звезды, если бы те внезапно появились в разрывах туч. Правда, звуки, сопровождавшие уколы света, оказались ошеломляющими – они заставляли сгустки плоти хаотически колебаться.

Некоторые птицы, кувыркаясь, устремились вниз. Других сдуло за реку ветром панического ужаса. «Я» не чувствовал боли; вообще ничего не чувствовал. Произошло некое сокращение тени, усекновение живого пятна; наступали сумерки – следствие безжизненной геометрии и механического перемещения источников света…

Таким вот образом одурманенное великовозрастное дитя летало в полном смысле слова. Может быть, это означало, что оно растет, хотя расти дальше вроде бы некуда.

Но до чего же трудно порхать под дождем! Мокрая простыня опускалась с небес, облепив мои крылья. Завидев темный остров в море городских огней, грачи посыпались вниз, объединяясь в рваный силуэт и превращаясь в части человеческого тела, спеленутого одеждой.

47

Я лежал во дворе Музея природоведения в обнимку с каменной крокодилихой. Эти подробности, конечно, выяснились потом, а вначале я просто очумело водил головой влево-вправо, пытаясь понять, что происходит.