Вадим достал на время американские стереонаушники. Он дал мне в них послушать музыку, и она зазвучала сильнее и правдивее. Вообще я очень люблю слушать музыку. Наша музыка — искусство будущего. Она принадлежит нам, потому что мы идём в будущее. Мы встанем на места наших отцов, а они — на места дедов… Когда слушаешь музыку, то перед тобой открывается совершенно другой мир. Иногда он не очень красив, не очень справедлив, но всегда искренен. Он чужой, но близок нам. В нём мы переживаем чьи-то судьбы. Чужие, но близкие. Они сложны и кажутся недосягаемыми, но ты попадаешь в них и живёшь какие-то мгновения единым целым с ними. И когда музыка становится возвышеннее всего на свете, то моя ещё нерастраченная любовь встречается с её потоком, вышедшим из берегов человеческого сознания. И музыка затопляет самые глубины моей души, в которые не проникает никто. О которых никто не догадывается. О которых никто не думает. Я не понимаю текста многих песен, но они никогда не обманывают меня. Я чувствую их, и верю, и иду за своей музыкой туда, куда она ведёт меня. И от неё зависит, останусь ли я жив или погибну. Она — вечна! Я — смертен! Но я не боюсь смерти в глубинах своей музыки. Может быть, когда погибну, то опущусь на самое дно этого величества и увижу всю красоту до предела. Захлебнусь этой красотой. Иногда, когда слушаешь, тебя охватывает внутренний ритм, если танцуешь, то всю музыку сжирает твоё возбуждённое тело. Я предпочитаю слушать не дёргаясь. Просто весь замираю, когда слушаю. В нашей музыке всё настоящее. Такое, как есть. Она — разная. В одной я вижу нависшие надо мной дома, которые вот-вот раздавят меня, и не будет слышно даже хруста. Они смеются надо мной. Стёкла в их окнах блестят как обнажённые зубы. Я вижу вооружившихся наркоманов, которые бросаются и зверски убивают в своём разрушительном беспамятстве. Вижу сексуального маньяка-садиста, терзающего девчонку, и тело, истосковавшегося по тому, чего никогда не знало. Вижу самоубийство, тонущее в крови, и насилие, смеющееся в своей бесчеловечности, и сожжённые напалмом тела. Вижу порождённый безумным человеческим гением гриб, нависший над планетой, над испуганными, остолбеневшими в последнем миге ужаса лицами землян. В других музыкальных вещах меня поражает свежесть цветов, первый раз подаренных девушке, и невольно подслушанное признание в любви — истеричное, но такое, как все мы, как наше поколение. Меня поражает искренность чьей-то исповеди, поведанной мне моей музыкой.

Двадцать восьмое мая.

VI

Из дневника Гали.

Сегодня получила письмо от Всеволода. Спрашивает, почему я молчу? Пишет, что очень соскучился по мне. Не дождётся нашей встречи. Жалеет, что мне мало лет, а то бы поженились.

Мы познакомились с ним в деревне, куда я почти каждый год ездила к бабке на все каникулы. Он приезжал из Петрозаводска к дяде, дом которого стоял рядом с нашим. Сейчас вот вернулся из армии. Хотя я его больше не люблю — интересно, какой он стал. Ему уже двадцать два. Говорила о нём с Мамой. Она сказала, ни в коем случае не писать, что я его разлюбила. Сева покончит с собой, если прочтёт такое письмо. Я хотела ему написать так, как и раньше, но всё время представляла написанное и зачёркивала. Переписывала четыре раза. Отослала.

Вчера ночью я была у Толи. Когда ушла, Мама уже спала, а с ним я договорилась, что в два часа он мне откроет дверь. Толя живёт с родителями в квартире, как наша. Отец очень пьёт. Мать работает на одном заводе с отцом. Она тоже маляр. Толя провёл меня а к себе. Мы просидели до пяти часов. Он только клал голову мне на колени, но ни разу не захотел меня поцеловать. Странный какой-то! Вообще я обратила внимание на то, что он очень ограниченный человек. Толя кончил восемь классов. Работает на почте. Развозит на мотороллере корреспонденцию. В вечернюю школу не ходит. Часто выпивает. А говорить с ним неинтересно. Мы обычно молчим.

Двадцать девятое мая.

Из дневника Миши.

Сегодня была практика. У нас так сделано: полнедели теория, к полнедели — практика. Мастерскую нам сделали на территории фабрики — экспериментальная группа.

Когда шли с фабрики, в проходной заловили Молчанова. Он рассовал струны по карманам и часть положил во внутренний карман пиджака. А они возьми и выскочи чуть не в нос бабке, проверявшей пропуска. Ворует вообще вся группа. В основном струны — их нигде не купишь, а здесь завались. Ещё берут звукосниматели для электрогитар, чехлы и даже корпуса (их подсовывают под вторые ворота). А по сути, прут всё подряд. Когда Молчанова вели к начальнику караула — он чуть не плакал. Молчанов очень толстый, а рожей похож на хомяка. Весь в веснушках. Парень он тихий, домашний, ворует тоже тихо, а тут вот попался. Теперь его как-нибудь накажут, а ему и так достаётся в группе почти от всех и ни за что. А кличку ему дали: «Солёные яйца».

Двадцать девятое мая.

VII

Из дневника Гали.