Независимо от того, было ли преподнесенное Марии «великолепное и богатое украшение» именно этим медальоном, в конце 1564 г. она решила отобрать Дарнли у Елизаветы. Ее план стал реализовываться после встречи английских и шотландских представителей, которая состоялась в Берике в ноябре.

Переговоры начал Мейтланд. Он предложил, чтобы Марии было позволено выбрать мужа по своему вкусу, с некоторыми ограничениями, а в обмен ее признают наследницей Елизаветы. Начало оказалось неудачным. Но его следующее предложение — Марию признают наследницей и подтвердят ее статус как «второго человека в стране» в обмен на то, что она немедленно откажется от католичества и выйдет замуж за Дадли, — оказалось щедрее, чем кто-либо мог посчитать приемлемым.

Хотя брак с Дадли нельзя назвать идеальным, это было серьезное предложение со стороны Шотландии. Если Марию признают наследницей Елизаветы, она выйдет за Дадли, и это станет ценой династического соглашения. Но когда доклад английских представителей прибыл в Лондон, все снова запуталось. Перспектива назвать конкретного человека в качестве своего наследника заставила Елизавету пойти на попятную. Нельзя сказать, что она возражала против Марии, — просто в ней опять проснулись прежние страхи.

Сесил, всегда возражавший против соглашения с Марией, не стал убеждать Елизавету сдержать данное слово. Вместо этого он написал уклончивое письмо Мейтланду и Морею, в котором попытался заменить четкое и недвусмысленное обязательство, данное англичанами, на ни к чему не обязывающее заявление, призывающее шотландцев двигаться по пути «дружбы», а не по пути «договоров». Был затронут и «щекотливый» вопрос о «правителях, определяющих своих наследников»: фундаментальная проблема «савана» Елизаветы. Сталкиваясь с необходимостью назвать наследника, она пугалась.

В канун Рождества Мейтланд и Морей составили полный сомнений ответ. Они опасались, что соглашение окажется под угрозой и что Сесил воспользуется возможностью вернуться к своему предложению о судебном рассмотрении прав Марии. Шотландцы были откровенны. Сесилу следует знать, что без гарантий прав Марии на престолонаследие граф Дадли не является «подходящей парой» для королевы, даже если его сделают герцогом, наградив титулом выше графского.

Именно это стало камнем преткновения. Дворянский титул Дадли пожаловала Елизавета. Всем, что у него имелось, он был обязан ей. У него не было наследственных поместий, и он не мог претендовать на трон. Более того, он был сыном осужденного и казненного изменника, поскольку его отцом был тот самый герцог Нортумберлендский, который организовал неудачный переворот в пользу протестантки, леди Джейн Грей, до того, как в 1553 г. королевой стала Мария Тюдор.

Дарнли же, наоборот, выглядел во всех отношениях подходящей кандидатурой: отпрыск королевского дома Тюдоров, династические права которого были бесспорными, особенно если объединить их с правами Марии. Королева Шотландии делилась своими мыслями с Рэндольфом: «Во все времена правители не могли поступать по своему желанию, но мое сердце непреклонно». Она хотела оставаться собой, хотя бы в чем-то. Теперь она наконец освободится от давления англичан. Несмотря на то что Дарнли оставался подданным Елизаветы, он вскоре должен был пересечь границу Шотландии. Мария еще окончательно не решила, выйдет ли она за него. Одно дело отбить его у Елизаветы, а совсем другое — выйти за него замуж. Но Дарнли был ее страховым полисом, который она введет в шотландскую политику, где он станет препятствием для попыток Елизаветы и Сесила диктовать ей выбор мужа.

Мария пока еще не знала, как этого добиться. Но, к ее удивлению, в конечном счете все разрешилось само собой. Фиаско при английском дворе, за которое Елизавета будет до конца дней корить себя, отправило Дарнли в Шотландию, прямо в объятия Марии.

13

Удобный брак

Английская политика в отношении Марии терпела неудачу, и Елизавета теряла самообладание. 23 сентября 1564 г. она написала Сесилу, который болел и не выходил из дома, и попросила совета. Это была самая бессвязная и нерешительная записка из всех, которые она когда-либо написала. Как всегда, Елизавета писала на латыни, языке, к которому она прибегала, когда не знала, что сказать:

Сесил подшил записку в архив, сопроводив загадочным замечанием: «К[оролева] написала мне, когда я был болен».