Читаем Две Дианы полностью

И все действительно умолкли, ибо этот властный голос принадлежал старшине цеха ткачей Жану Пекуа, человеку уважаемому, влиятельному и даже внушающему согражданам некоторый страх.

Жан Пекуа был выходцем из славного рода городских ремесленников, которые любили свой город и всегда жили для него, а если надобно было, то за него и умирали. Для честного ткача существовала на свете только Франция, а во Франции – только Сен-Кантен. Никто не знал лучше его истории города, его преданий, древних обычаев и старинных легенд. Не было квартала, улицы, дома, которые бы в прошлом или настоящем не имели бы для Жана Пекуа своего особого значения. В нем как бы воплотился дух сен-кантенского самоуправления. Его мастерская была второй городской площадью, и его деревянный дом на улице Сен-Мартен – второй ратушей. Этот почтенный дом приковывал к себе взгляды странной вывеской: она изображала ткацкий станок, увенчанный ветвистыми рогами оленя. Один из предков Жана Пекуа, тоже, разумеется, ткач и вдобавок знаменитый стрелок из лука, на расстоянии ста шагов пробил однажды двумя стрелами оба глаза красивого оленя. Еще и поныне в Сен-Кантене, на улице Сен-Мартен, можно видеть эти великолепные рога. И они и сам ткач были в ту пору известны всем в округе на расстоянии десяти лье. Жан Пекуа, таким образом, был как бы самим воплощением города.

Вот почему все замерли в неподвижности, когда возглас ткача покрыл гул голосов в зале.

– Да, – продолжал он, – замолчите и подарите мне, дорогие мои друзья и земляки, минуту внимания. Поглядим-ка вместе на то, что мы уже сделали: это, может, подскажет нам, что мы еще можем сделать. Когда неприятель осадил наши стены, мы мужественно приняли свой жребий. Мы не роптали на провидение за то, что искупительной жертвой оно избрало как раз наш Сен-Кантен. Да, не роптали. Больше того, когда прибыл сюда адмирал и отдал нам в помощь свой опыт и свою отвагу, мы всячески старались содействовать его плану. Мы отдавали свои запасы, сбережения, деньги, а сами брались за арбалеты, пики, кирки. Словом, мы делали, думается, все, что можно требовать от людей невоенных. Мы надеялись, что король вскоре вспомнит о своих доблестных сен-кантенцах и пришлет нам подмогу. Так и случилось. Господин коннетабль Монморанси поспешил сюда, чтобы отогнать войска Филиппа Второго. Однако роковая битва в день святого Лаврентия покончила со всеми нашими надеждами. Коннетабль попал в плен, его армия разгромлена, и мы теперь одиноки еще больше, чем когда-либо. С тех пор прошло уже пять дней, и противник не терял даром времени: пушки его и сейчас не перестают грохотать. Но мы не слушаем этого грохота, мы прислушиваемся к другому: не донесется ли какой-нибудь шум с парижской дороги, возвещая нам новую помощь. Увы, ничего не слышно! Король нас покинул. Видно, ему не до нас. Ему нужно собрать все оставшиеся силы, нужно в первую очередь спасать страну, а не наш город… Дорогие сограждане и друзья! Господин де Рамбуйе и господин Лофор сказали правду: наш старый город умирает. Мы покинуты, мы отчаялись, мы погибаем!

– Да, да, нужно сдаваться! Нужно сдаваться! – зашумели в зале.

– Нет, – возразил Жан Пекуа, – надо умирать.

Этот неожиданный вывод так поразил собравшихся, что они вдруг замолкли. Воспользовавшись этим, ткач продолжал с еще большим жаром:

– Да, надо умирать. Господа Лофор и Рамбуйе говорят, что мы сопротивляться не можем. Но господин Колиньи говорит, что мы сопротивляться должны. Будем же сопротивляться! Господин адмирал знает, что делает и чего хочет. На весах своей мудрости он взвесил судьбу одного города и судьбу всей Франции. Он считает нужным, чтобы Сен-Кантен пал, как часовой на посту. И это хорошо! Кто ропщет – тот трус, кто не повинуется – тот изменник. Стены разваливаются – что ж, сложим стены из наших трупов! Выиграем неделю, выиграем два дня, выиграем хоть час ценой собственной крови! Господину адмиралу известно, каких это потребует жертв, и если он у нас их требует, то, значит, так надо. Это дело совести господина де Колиньи. Ответственность лежит на нем, мы же будем повиноваться!

После этой мрачной и торжественной речи все в молчании понурили головы, а с ними вместе и Гаспар де Колиньи. Поистине тяжкое бремя возложил на его плечи старшина цеха ткачей! Даже сама мысль об ответственности за судьбы этих людей вызывала у адмирала невольный трепет.

– Ваше молчание, друзья, – продолжал Жан Пекуа, – подтверждает, что вы поняли и одобрили меня. Правильно. Не говорите ничего и умирайте. Никто не посмеет потребовать от вас восторженных кликов: «Да погибнет Сен-Кантен!» Но если любовь к родине горит в ваших сердцах таким же пламенем, как и в моем, то вы должны воскликнуть: «Да здравствует Франция!»

– Да здравствует Франция! – послышались растерянные, похожие на жалобные стоны возгласы.

Но тут порывисто встал потрясенный Гаспар де Колиньи.