Читатели, — а читал и читает Вишню весь народ Украины, — отвечали своему писателю такой же нежной и деятельной любовью. Максим Рыльский, большой друг Павла Михайловича, писал: «Что касается популярности Вишни в родном краю, то достаточно рассказать о таком случае, когда правление какого-то колхоза просило областное начальство прислать для наведения порядка в хозяйстве хорошего агронома, понимающего ветеринара... и Остапа Вишню».

Я счастлив тем, что знал Павла Михайловича, что успел еще при его жизни написать о своей давней любви к его творчеству. Думаю, что и он относился ко мне с дружеской приязнью. Последний раз мы виделись с ним в Киеве, во время празднования трехсотлетия воссоединения Украины с Россией. Он долго возил меня по весеннему дивному городу на своем «драндулете», как он называл свою старенькую «Победу», а потом мы сидели с ним на скамеечке на Владимирской горке, и Павло Михайлович рассказывал мне о своей жизни, нелегкой и все же радостной жизни писателя-юмориста, никогда не терявшего оптимистической уверенности в победе добра и справедливости над силами ненависти и зла.

Перед нами расстилались дымчато-синие заднепровские дали, легкий ветер качал белопенные свечи высоченного каштана, под которым мы сидели.

Он был улыбчиво-мудрым, добрым человеком. Он был поэтом в своем юморе и в своей сатире. Наверное, это главное для писателя нашего трудного жанра.

Шолом-Алейхем

Душу народа выражают его песни. И его юмор.

Юмор — явление очень национальное по своей манере выражения, по своим интонациям, по своим эмоциональным краскам.

Писатель-юморист, отразивший в своем творчестве национальные особенности юмора своего народа, — это всегда большой писатель.

Еврейский народ в юморе представлен Шолом-Алейхемом. Шолом-Алейхем писал густыми, сочными, импрессионистскими красками, будучи при этом реалистом очень точного и очень острого прицела. Чудовище старого местечкового быта он показал так, как до него никто не показывал! Его словечки, его побасенки, его анекдотические новеллы смешны до колик и трогательны до слез, потому что их автор все брал из жизни, грустной и бедной, такой бедной, что даже в ее легендах место сказочных фей и добрых волшебников занимают дойная коза-мечта и выигрышный билет с восьмеркой и девяткой, поставленными, увы, не в том порядке, как нужно.

Его стали переводить на русский язык в глухие годы — начиная с 1909-го. И сразу же шумная и пестрая, громко галдящая толпа его литературных персонажей, смешных и несчастных, жалких и гордых, человечных и добрых, алчных и жадных, как голодные местечковые гуси, привлекла к себе внимание передовых русских читателей. Черносотенному хамству так называемого «еврейского анекдота» Шолом-Алейхем противопоставил настоящий народный еврейский юмор — своеобразный, умный, с хитринкой, с печалью на дне, а порой и с комом слез, сжимающим горло.

Его заметил и полюбил Горький и другие прогрессивные русские писатели того времени. По всем своим тенденциям он был их соратник, единомышленник в борьбе с реакцией царского режима и бюрократически-полицейским произволом. Но тогда это был еще талантливый, самобытный национальный еврейский писатель-юморист Шолом-Алейхем.

Но вот прошли многие годы. Река времен унесла в невозвратность и «черту оседлости», и местечко, и чудовищный местечковый быт.

А лучшее из того, что написал Шолом-Алейхем, по-прежнему смешит до колик и трогает до слез людей самых разных национальностей. Значит, в лучших своих произведениях большой еврейский писатель-юморист преодолел «звуковой барьер» национального юмора. Чем же это объяснить? Это, думается, произошло потому, что главная тема Шолом-Алейхема — это вечная тема маленького человека, борющегося ежедневно и ежечасно за свое большое человеческое счастье. Тему эту называют сейчас чаплинской, но по справедливости ее нужно называть гоголевской, потому что зачинателем ее был именно наш Гоголь. Он ввел в литературу ничтожного канцеляриста, который построил себе роскошную шинель-мечту и в один миг ее лишился. С того времени маленький человек с его большими несчастьями идет и идет по дорогам литературы и искусства, как вечный Агасфер.

Шолом-Алейхем по-своему рассказал о таком маленьком человеке из маленького еврейского местечка.

И мы, строители самого человечного, самого гуманного коммунистического общества, смеемся с ним вместе, когда его героям достаются от жизни крохотные радости, и утираем слезы, когда писатель с той же горькой насмешливостью рассказывает нам об их больших злосчастьях.

На своем известном портрете — в шляпе, в пальто внакидку, бородатый и в очках — Шолом-Алейхем похож на милого старенького добряка доктора. Так и кажется, что он сейчас достанет свой стетоскоп и скажет:

— А ну-ка, батенька, дайте-ка я послушаю ваше сердечко.

А ведь он и был врачом — целителем душевных бед людей, измученных тупой повседневностью жизни.

Недаром в финале одного очень грустного и вместе с тем очень смешного рассказа он сказал: