Читаем Душеспасительная беседа полностью

— Вернемся домой, я расскажу. Может быть, посоветуете, что мне теперь делать?

И вот мы сидим в сенях его избы, куда вынесены «для воздуха» стол и табуретки. На столе стоит угощение: большая чашка со свежим медом, пшеничный хлеб, нарезанный аппетитными ломтями, сырые яйца, жбан с медовухой. Медовуха — приятный на вкус, кисловатый напиток с запахом меда. Ее варят из сотов. Это единственный хмельной напиток, который можно увидеть на кержацком столе.

Иван Петрович и Евдокия Васильевна выкладывают нам свои многочисленные обиды.

Иван Петрович говорит про Лену:

— Мы ей все давали, что могли: и мясо, и молоко, и мед. Обували, одевали. А она… зачем она меня, родного отца, по радио опозорила?!

Евдокия Васильевна:

— Она попрекает нас тем, что мы по-старому живем, как наши отцы и деды жили. А чему плохому нас научили наши родители? — И с истерической силой: — Не будет того, чтобы дочь матерью верховодила, не будет!

Иван Петрович:

— У меня в милиции все допытывались, верю ли я в бога. Я говорю: «Верю в того, кто нас всех создал». Да вот борода еще моя им покоя не дает! Кому какое дело до моей бороды?!

Однако Лена для Гуровых — это уже отрезанный ломоть. Главное для них сейчас маленькая Таня, младшая дочь, которую Лена увезла к себе в Антоновку прямо из школы, чтобы воспитать по-новому. Как вернуть Таню сюда, в тайгу? Когда речь заходит о Тане, Евдокия Васильевна начинает плакать. Иван Петрович тоже прикладывает тряпицу к покрасневшим глазам. Здесь настоящая драма.

И вдруг тяжелый разговор прерывает пес Постой. Он появляется у крыльца, умильно смотрит на стол, машет хвостом. Сорвался с цепи!

Иван Петрович обращается к Геннадию, брату Лены, молодому парню-шоферу, сидящему тут же, коротко приказывает:

— Привяжи его, Генка!

Геннадий выходит, берет Постоя на руки. Могучий кобель скулит, как маленький щенок, но не делает попыток вырваться. Он только покорно и обреченно прижимает уши к лохматой голове. Геннадий уносит его.

— Я судиться буду за Танюшку, — продолжает Иван Петрович. — Как это так — мне нельзя доверять воспитание моих детей? Да у меня благодарность есть за сына от командира части, где он служит!

Он дает мне бумагу.

Действительно, командир части благодарит Евдокию Васильевну и Ивана Петровича Гуровых, воспитавших сына — отличника боевой и политической подготовки.

— До Москвы дойду — отсужу Танюшку! — твердо говорит Гуров и смотрит на меня испытующе. — Как вы думаете, пойдут мне навстречу?

Что мне ему сказать? Как объяснить, что он сам вместе со своей Евдокией Васильевной, собственными руками, разрушил свою семью? Почему он ушел в тайгу и стал жить один по дедовским законам? Василий Филиппович Олейников говорит: пережитки проснулись. Но это уж слишком просто!

По некоторым вскользь брошенным словам Гурова можно было понять, что в душе его жила (и живет!) обида. Больному человеку с большой семьей, с целой оравой ребятишек, нелегко было жить на милицейскую зарплату. А ему вовремя не помогли, не спросили у него, у заслуженного воина, у человека гордого и самолюбивого, в чем его нужда, чем ему можно и нужно помочь. И человек сделал первый ложный шаг: бросил работу, ушел в тайгу и стал жить один. Никого в Салаире это не озаботило. Ушел и ушел, ему виднее!

А человек с кочки на кочку — да в трясину! Появилась базарная копейка и копеечная базарная психология. Никаких общественных интересов, все для себя, для своей семьи, для своего домишка… В сущности, Гуров порвал с нашими моральными законами. Он рассуждал так: мне от «них» ничего не надо, пусть только «они» меня не трогают в моей таежной берлоге. Его «не трогали». И в таежной берлоге воцарился тогда душный кержацкий, дедовский закон.

А восстали против этого закона те, ради блага которых (блага в понимании Гурова) он и ушел в тайгу, — его собственные дети. И он до сих пор искренне не понимает, как могла Лена, которой «все давали», бежать из родительского дома. Но ведь это только беднягу Постоя, сорвавшегося с цепи, можно взять на руки, отнести в конуру и снова посадить на цепь!

Я говорю:

— Иван Петрович, я сочувствую вам в вашем родительском горе, но поймите меня: никакой суд не сможет разобраться в отношениях, которые иногда складываются между родителями и детьми. Вам нужно встретиться с Леной, поговорить с ней. Не сейчас, пусть пройдет некоторое время. Может быть, вы поймете ее… Судебной тяжбой вы свою душевную рану не вылечите!

В глазах кержака, как мне показалось, мелькнуло понимание. Или желание понять. Но Евдокия Васильевна, метнув на меня пронзительный взгляд поверх очков, повторила с той же истерической твердостью:

— Не будет дочь матерью верховодить. Уважать надо родителей. А Танюшку вернем! Не имеют права нам ее не вернуть!

…Мы благодарим за угощение, поднимаемся из-за стола. Я прощаюсь с хозяйкой и хозяином.

— Еще раз вам советую, Иван Петрович: подумайте над тем, что я вам сказал.

Гуров молчит.

Машина трогается. Кержак стоит на крыльце, машет рукой. Со своей красноватой бородой он похож сейчас на лесного гнома из диснеевского фильма.