Читаем Душа Петербурга полностью

Душа Петербурга

Пора была, боярская пора!Теснилась знать в роскошные покои,Былая знать минувшего двора,Забытых дел померкшие герои!Музыкой тут гремели вечера,В Неве дробился блеск высоких окон;Напудренный мелькал и вился локон,И часто ножка с красным каблучкомДавала знак условный под столом;И старики в звездах и бриллиантахСудили резко о тогдашних франтах.

Тени прошлого, навеянные белой ночью, исчезают. Две жизни встречаются в тихих покоях. Одна, как и самый «старинный дом», остаток Северной Пальмиры.

Тот век прошел, и люди те прошли.Сменили их другие; род стариннойПеревелся; в готической пылиПортреты гордых бар, краса гостиной,Забытые тускнели; порослиДворы травой; и блеск сменив бывалой,Сырая мгла и сумрак длинной залойСпокойно завладели… тихий домКазался пуст, но жил хозяин в нем,Старик худой и с виду величавый,Озлобленный на новый век и нравы.

Другая жизнь, чуждая старине, затеплилась как слабый свет лампады в сумраке и сырой мгле особняка.

Она росла, как ландыш за стеклом,Или скорей, как бледный цвет подснежный.…Она сходила в длинный зал,Но бегать в нем ей как-то страшно было;И как-то странно детский шаг звучалМежду колонн. Разрытою могилойНад юной жизнью воздух там дышал,И в зеркалах являлися предметыДлиннее и бесцветнее, одетыКакой-то мертвой дымкою; и вдругНеясный шорох слышался вокруг:То загремит, то снова тише, тише(То были тени предков или мыши).И что ж? Она привыкла толковатьПо-своему развалин говор странный…[220]

Старый мир разрушается, мир когда-то крепкий и блестящий. Нежный цветок, выросший среди развалин, сможет ли он у раскрытой могилы пробиться к свету? В глазах молодой девушки темно, как в синем море. В страшном городе, где люди забыли вечное небо, ей грозит гибель. Но горе и самому городу Петра!

По свидетельству Сологуба, волновал и Лермонтова образ гибнущего Петербурга. Поэт любил чертить пером и даже кистью вид разъяренного моря, из-за которого поднималась оконечность Александровской колонны с венчающим ее ангелом.[221] В приписываемом ему отрывке выведен образ гибнущего города, караемого судьбою.

И день настал, и истощилосьДолготерпение судьбы,И море с шумом ополчилосьНа миг решительной борьбы.[222]Наводнение

Но что для земного бога — всевластного царя — угроза стихий? Древний Ксеркс[223] возложил на непокорный Понт тяжкие цепи.

И царь смотрел; и, окруженТолпой льстецов, смеялся он…

Царь знает, что к борьбе такой привык его гранитный город.

И раздался его приказ.Вот ждет, довольный сам собой,Что море спрячется как раз.

Но судьба изрекла свой приговор:

Дружины вольные не внемлют,Встают, ревут, дворец объемлют.

И деспот понял. Стихия свободы непобедима. Удавалось ему смирить народное волнение, но воля к свободе несокрушима, она прорвется не только в народе, но и в природной стихии. Она, как дух, веет где хочет. А народ и природа объединены одним духом:

Он понял, что прошла пора,Когда мгновенный визг ядраЛишь над толпою прокатилсяИ рой мятежных разогнал.И тут-то царь затрепетал…И к царедворцам обратился…Но пуст и мрачен был дворецИ ждет один он свой конец.И гордо он на крышу всходитСтолетних царственных палатИ сокрушенный взор возводитНа свой великий, пышный град![224]

Перейти на страницу: