Музыканты, обрадованные не столько чаевыми, сколько тем, что угодили ему песней — а они знали, как трудно ему угодить, — стали играть смелее. Женщины, видя, что хозяин в хорошем настроении, тоже вздохнули с облегчением. До этого они не смели показаться ему на глаза. А если и приходилось пройти мимо, старались это сделать незаметно, чтобы он не обнаружил вдруг какое-нибудь упущение в наряде и не начал ругаться. Увидев же, что хозяин в прекрасном расположении духа и угощает музыкантов, женщины почувствовали себя свободней. И, понимая это, эфенди Мита старательно разыгрывал веселье, чтобы женщины внизу чувствовали себя непринужденнее. Поэтому он пил не переставая и заказывал музыкантам не те песни, которые он любил, а те, которые, он знал, нравятся всем. Он даже завел с музыкантами разговор, конечно, по-турецки. Кое-кого из них он узнал. Узнал, например, старого Мусу, который, к его удивлению, еще не помер; он сидел позади всех, с краю, нагнув голову, завернутую в старый, грязный женский платок, чтоб не простыли подслеповатые глаза. Мусу все еще брали с собой, не потому, что от него было много проку, а потому, что он умел держать свирель так, будто действительно играет, и это давало ему право на свою долю еды и выпивки.

— Муса, ты ли это, Муса? — услышали цыгане голос эфенди Миты сверху.

Довольные, что хозяин не бранит их за старика, музыканты стали подталкивать Мусу, чтоб он встал и отозвался. Поняв, в чем дело, старик оторопело вскочил:

— Я, газда, я…

— Ходишь все? — принялся добродушно расспрашивать его эфенди Мита. — Как живешь? Ракия у тебя есть?

Кувшин с ракией, который до сих пор цыгане утаивали от него, изредка давая ему по стаканчику, быстро сунули ему в руки.

— Есть, есть, газда! — ответил тот, поднимая графин трясущимися руками.

— Ну, ладно, пей! А выпьешь, требуй еще.

Музыканты, вдохновленные, заиграли с еще большим подъемом. Всюду воцарилась непринужденность, которая так необходима на любой свадьбе и пирушке. А чтоб стало еще веселее, эфенди Мита решил снизойти к ним, спуститься вниз и смешаться со всеми. И все ради них, чтоб им было веселей. Да и как же иначе, ведь это в первый и последний раз он с ними веселится. Пусть же радость будет полной! Выпитая ракия тоже начала действовать, и эфенди Мита спустился на кухню и стал разговаривать с женщинами. А чтобы они почувствовали себя непринужденно и не робели перед ним, он начал подпускать двусмысленные шуточки и остроты. Так же и с девушками, всегда избегавшими его, дрожавшими от страха при одном его появлении. После нескольких сальных шуточек девушки совсем разошлись и пустились с ним заигрывать.

Скованность и страх исчезли. Жаждавшие веселья и плясок девушки перестали его замечать, словно его и не было, беспрерывно сновали, кружились, нисколько не смущаясь, если шальвары спускались ниже, чем полагалось, если безрукавка или минтан не были застегнуты на все пуговицы. А он каждую из них останавливал и, довольный, что они его не боятся, обнимал, клал руки на бедра и крепкие бока. И они, почувствовав прикосновение его легкой, уже высохшей руки, не пугались и не вырывались. И это его особенно радовало, а когда он чуть крепче прижимал к себе налитое, еще не тронутое мужской рукой тело, у девушки начинала кружиться голова, она вдруг чувствовала, что рука его, хоть и старая, все же рука мужчины, глаза ее загорались, с губ срывалось частое дыхание страсти, и она поспешно вырывалась и убегала.

Скоро начали появляться гости.

Дом в мгновение ока наполнился людьми. Наверху расположились мужчины во главе с эфенди Митой. Хозяин сперва принимал гостей, стоя на верхней площадке лестницы, здороваясь с каждым и целуясь. Но хватило его ненадолго. Встретив первый десяток гостей, он сел за стол. Затем началась трапеза — бесконечная и обильная, со всевозможными здравицами, супами, закусками, и лишь совсем поздно ночью приступили собственно к ужину. И все это, по обычаю, сопровождалось игрой и песнями музыкантов, помещавшихся на веранде; песни исполнялись не задорные и веселые, от которых на месте не усидишь, а специально предназначенные для такого рода ужинов — нескончаемые, монотонные, умиротворяющие и зачаровывающие, словно усыпляющие, под которые можно не торопясь, с удовольствием, всласть поесть и выпить…

XVIII

Софка, укрывшись в соседнем доме, сидела в маленькой комнатке на кровати у окна, чтоб через сад видеть все, что делается в доме. Вокруг нее на полу лежали грудные младенцы, которых матери не могли оставить дома, их собрали всех вместе и уложили спать у соседей, вдали от свадебного шума и суеты. Софка выбрала эту комнату, зная, что здесь будет тише всего, так как сюда не бегали поминутно, как в другие комнаты, из боязни разбудить детей. Только Магде она сказала, где ее искать.