После того как комната была убрана, Марко еще раз все осмотрел, притоптал ковры вдоль стены, чтобы по краям не высовывались новые рогожи, еще раз наказал Арсе все прибрать, а хозяйке немедленно одеться как следует, приготовить угощение — и пешком отправился за сватом, эфенди Митой.

Только после его ухода, оставшись одна, Стана наконец поняла, что все это правда. И совсем растерялась. Но Арса был начеку. Он принес ей платье и заставил переодеться. Проследил, чтобы она, по своему обыкновению, не привязала к поясу деревенский ножик со старыми заржавевшими ключами. Она оделась, но все еще не могла прийти в себя и поверить в то, что случилось.

Но когда настал день и стало сильно пригревать солнце, когда сверху послышалась музыка и детвора со всего квартала побежала встречать музыкантов, когда к их колодцу стали стекаться женщины, словно бы за водой, Стана убежала и скрылась в доме. И там, на кухне, то ли от радости и счастья, то ли по какой другой причине, расплакалась.

Тем временем Арса побежал к воротам, чтобы, открыв их пошире, встретить дорогого гостя.

Стана, едва держась на ногах, утирая глаза и беспрестанно отворачиваясь, чтобы скрыть слезы от множества людей, внезапно наполнивших двор, встречала гостей на кухне. Марко, увидев ее смятение, не только не рассердился и не накинулся на нее, как обычно, а засмеялся и, словно желая вывести ее из замешательства, начал поддразнивать:

— Не плачь, старуха! Жаль, что стала старухой, а?

Эфенди Мита подошел и расцеловался с ней.

— Как поживаешь, сватьюшка? Рада новой родне?

Она в ответ только бормотала:

— А как же! А как же!

И пока они сидели в горнице и Арса выносил им на пробу разные сорта ракии, чтобы потом подать ту, которая им больше всего понравится, Стана не могла оторваться от очага. В еще большее смятение ее привела музыка во дворе и наплыв людей: соседей, детей и старух, которые, как водится при сватовстве, пришли с поздравлениями.

— Желаем счастья, Стана!

Когда цыгане просили выпить, она подавала им полную литровую кружку, беря ее с подноса, приготовленного Арсой. И хотя Стана отлично знала все, что ей следовало делать по обычаю, смятение ее было настолько велико, что она чувствовала себя не в силах нагнуться к очагу и сварить кофе, а тем более выйти к гостям, угостить их вареньем, поговорить со сватом: расспросить о здоровье невестки и сватьи, которых она, правда, не знала, но которые ей уже были близки и дороги, словно родные.

Марко, догадываясь о ее смятении, снова вышел, чтобы ее подбодрить.

— Ну, ты что?

И — небывалый случай! — погладил жену по поседелой голове.

Это совсем сразило Стану.

— Ох, Марко, не могу я!

И она произнесла это «ох, Марко» с такой лаской и волнением в голосе, с таким блеском в глазах, как, может, и говорила-то всего раз в жизни, в самом начале замужества, в первую брачную ночь. И вот после стольких лет повторила сейчас. Переполненная счастьем, она схватила руку мужа, поднесла ее к губам и принялась целовать, чувствуя, как его пальцы ласкают ее лицо.

— Ну, ну… — сказал Марко, тоже растроганный. — Держись, не показывай виду… — И, подбодрив ее, вернулся в горницу.

XIII

После сватовства о них стало известно все, в особенности о нем самом, газде Марко. Они не так давно переселились из Турции. Но в центре города, около церкви, о них знали мало, словно их и вовсе не было, точно так же, как там мало знали о нижних кварталах. Известно было только, что кварталы эти выходят к большой дороге, ведущей мимо мусульманского монастыря через виноградники к границе.

Их родное село находилось в Турции сразу за монастырем Святого отца. Дома там все были каменные и даже крыты каменными плитами. Их же дом был самый большой, стоял посреди села и походил скорее на крепость; из этого дома вышло все село. Говорили, что одна их семья построила целый этаж в монастыре, выкладывала камнем родники, снабжала монастырь всем необходимым, вплоть до того, что посылала людей защищать монастырь вместе с монахами. Все село и особенно предки Марко далеко вокруг были известны как «бунтовщики». Если в село попадал турок, живым он оттуда не уходил. Турецкий солдат, какой ни есть, если порой и возвращался домой, то либо тяжело, либо смертельно раненный. А уж каймакам или спахия, собиравшие по уезду подать или десятину, не смели к ним и носа сунуть. Вокруг села, напоминавшего укрепление, было разбросано несколько албанских деревень.

Богатство села и их семьи больше всего умножил газда Марко, став после смерти отца главой рода. Он даже грамоту знал. Уже женатого (а отец женил его, по обычаю, рано, еще мальчиком), его отдали в монастырь на учение. Но пробыл он там недолго, отец боялся, как бы сын не «переучился» — не ровен час избалуется и уйдет в город. Вскоре после его возвращения из монастыря отец умер, и Марко стал главой семьи. Он завел дружбу с албанцами и стал продавать скот турецкой армии.