Ведь если бы подвернулась такая возможность, Карл своего не упустил бы. В этом Салли ни минуты не сомневался. Но дюжина роз на могиле? Карточка с надписью “Навсегда”? Карлу такие жесты, мягко говоря, несвойственны. С другой стороны, кто знает?

– Еще не хватало, – ответил Карл.

– Точно? – уточнил Салли, хотя в этом не было нужды. Карл врет похлеще Санта-Клауса, но, насколько известно Салли, в серьезных делах ни разу ему не соврал.

– Ты думаешь, я единственный бабник в городе?

– Ладно, – ответил Салли.

Может, вопреки предположению Карла, Салли с Реймером и не близнецы, но Салли всем сердцем жалел этого бедного ублюдка.

Опомнившись, Салли понял, что Карл что-то сказал.

– Что?

– Я сказал, что это не я, но я знаю, кто это был.

Карл смотрел прямо перед собой на бурые разводы на стекле и, несомненно, ждал, что Салли задаст ему резонный вопрос. Чего Салли делать не собирался. Потому что, сказал он себе, это не мое дело (что было неправдой). Он не задал этот вопрос, потому что не хотел слышать ответ. Потому что он, кажется, уже его знал.

<p>Соучастник</p>

Известий о подлинной жизни Бата читатели “Еженедельника”, как правило, в своей городской газете не искали. Время от времени там мелькали отрывочные сообщения – вот как на этой неделе новость о переименовании средней школы в честь Берил Пиплз, – но обычно “Еженедельник” писал о встречах прихожан и об ужинах со спагетти[32], о свадьбах и похоронах, о счете в матчах Малой лиги[33] и о том, кто попал в список лучших студентов муниципального колледжа. Истинной задачей газеты было сообщать о куда более увлекательных событиях в Шуйлер-Спрингс: там ипподром предлагал диковинку – ставки на бегах иноходцев и рысаков, почти каждую неделю открывались новые рестораны, где посетителям подавали самые необычные, поразительные блюда (эритрейская кухня!) с колоритными и таинственными ингредиентами (крапива! чернила кальмара!) и вино на “дегустационных сетах”. Тамошний книжный совместно с кафедрой английского языка и литературы колледжа Шуйлер-Спрингс устраивал встречи с известными авторами, после чего можно было отправиться в соседний клуб потанцевать под живую музыку (клезмер-панк) или посмотреть фильм в новом кинокомплексе на двенадцать залов.

Ну а те, кто хотел читать новости Бата, выписывали “Демократ Шуйлер-Спрингс” – ежедневную газету, гордившуюся сенсационными журналистскими расследованиями происшествий у соседей. К примеру, все прошлое лето “Демократ” публиковал передовицы о Великой Вони Бата (“Еженедельник” о ней не обмолвился ни словом), равно как и о непрерывных напастях Хиллдейла (“Смерть на марше в Норт-Бате”, гласил один заголовок, точно к рецензии о фильме про зомби). В этом году “Демократ” удостоил вниманием известия о том, что строительство лофтов “Старая фабрика” затягивается и стоимость работ превысила первоначальную смету, что проект день ото дня вызывает все больше подозрений и что к делу причастен мэр города Гас Мойнихан, как бы энергично он от этого ни открещивался.

А тут еще и жена – мало Гасу прочей головной боли – опять пошла вразнос. В тот вечер за ужином Элис так разнервничалась, что Гас позвонил врачу, и тот по просьбе Гаса выписал ей снотворное. Учитывая, что Элис совершенно вымоталась, а таблетка была сильнодействующая, Гас полагал, что жена проспит до полудня.

Порою безумие Элис отступало, и целые недели, даже месяцы она была – или казалась – спокойней. Читала, писала картины или просто смотрела в окно на темный парк “Сан-Суси”. А потом ее ни с того ни с сего вновь охватывала тревога, Элис нервничала, не находила себе места и слонялась по их просторному дому, как будто что потеряла. Гас выучил признаки надвигающейся одержимости: безмятежная улыбка испарялась, краешки губ жены нервно подрагивали, она теряла интерес к книгам, которые прежде читала запоем, и если раньше Элис покрывала свои полотна точными крошечными мазками, то теперь небрежно и широко возила кистью по холсту, потерявшему связь с действительностью, которую Элис пыталась запечатлеть, – казалось, ей перерезали нить между мозгом и кистью.

Гас понимал, что Элис, бедняжка, сама предчувствует надвигавшуюся тревогу. Привычные тихие звуки не успокаивали, а пугали ее до жути. Краем глаза она словно все время видела то, что ее преследует, но стоило ей обернуться, как оно исчезало. Гасу казалось, будто она постепенно вспоминает о том, что лучше бы позабыть. Если он спрашивал, что ее беспокоит, Элис смотрела недоуменно, как будто он обратился к ней по-немецки. Один раз Гас спросил ее: “Кого потеряла, меня?” – а Элис в ответ повторила: “Меня”. И потом Гас гадал, что значат ее слова: она не поняла вопроса или имела в виду, что ищет себя саму? В конце концов ей становилось тесно в четырех стенах, она убегала из дома, и Гасу сообщали, что ее видели в городе – такое чувство, будто везде одновременно, – и что она шокирует всех своим гребаным телефоном.

Вчера Элис заявила, что видела кого-то, кто ее напугал, но когда Гас спросил, кого именно, уставилась на него недоуменно, будто он сам должен это знать.