Читаем Дунайские ночи полностью

Родила его в рыбачьей лодке, на взморье. Перекусила пуповину, обмыла сына соленой морской водой, завернула в то, что оказалось под рукой, в свою рубаху, в рыбачью сеть.

— Мама, маманя!..

В коровнике совсем посветлело.

Шлепая по воде плицами колес, прошел рейсовый пароход.

С реки потянуло утренней свежестью.

С гоготом побежали в соседнем дворе тяжелые домашние гуси и, подлетывая, заспешили на привольные пастбища.

Дунайский фарватер розовел. Зоряно светились и крылья ветряка. Маячный огонь мигал тускло.

— Ну, маманя, говори прямо: всем я тут желанный? — спросил Дорофей.

— Всем, милый ты мой, не сомневайся! Ой, как ты дрожишь! Тебе холодно? Пойдем в тепло.

— А Мавра?… — Голос его осекся, дыхание прихватило. — Замуж не вышла?

— Не наговаривай на жену. Одна живет, да вот только…

— Ну?

— Не узнаешь ты ее.

— Что ж так? Постарела?

— Все сам увидишь, сынок… Пойдем.

Дорофей посмотрел на дверь, ведущую в дом.

— Долгонько спать любит. Раньше, бывало, до зари по двору бегала. Разбуди ее, предупреди.

— Нету ее дома.

— Где же?

— Уехала в Москву.

— Зачем ей Москва понадобилась?

— Понадобилась!

— Не заблудится?

— Мавра-то? — мать улыбнулась.

Насторожился Дорофей. Что-то тут не так.

— А ребята дома?

— И ребят нету.

— В школе?

— Это в их-то года?! Опомнись, отец! Старшему двадцатый пошел, младшему — восемнадцать.

— Где же они? На рыбалке?

— Хватай выше!

— Не понимаю. Чего-то недоговариваешь.

— Ох, сынок, десять коробов я тебе недоговариваю! — Она вытерла о ситцевый фартук руки. — Пойдем, в доме все расскажу… Не упирайся! Иди на свет божий, дай мне разглядеть тебя как следует.

— Постой, маманя! Нельзя мне на свету быть. С той стороны я сюда пробился!.. Беглец.

Домна Петровна не ждала от сына таких слов. В глазах ее уже не светилось счастье. Они наполнились страхом.

— Беглец?… Откуда?… — прошептали похолодевшие губы, а руки безжизненно повисли.

— Границу нарушил. Под водой. В маске. Сделался жабой, чтобы вырваться домой. Ох, мама, и натерпелся!.. По самые ноздри хлебнул горькой жизни. Невмоготу больше, вот и вернулся. Добром нельзя было, так я хитростью выкарабкался.

Домна Петровна окаменела, слушая сына.

— Известно, не помилуют власти, если узнают, что объявился я.

— Если узнают?… — переспросила Домна Петровна. — А разве ты скрываться хочешь?

Дорофей не сразу ответил. Подумал, сказал:

— Явлюсь с повинной. Только не сегодня. И не завтра. — Он схватил холодную, чужую руку матери, прижал к своему лицу. — Матунюшка, не осуждай! Не за свободную жизнь я цепляюсь. По вас стосковался. Насмотрюсь на тебя, на Мавру, на ребятишек, отведу душу, а потом… А пока никто и ничего не должен знать… На острове есть пограничники?

Мать незряче смотрела на сына, думала о своем.

— Я спрашиваю, на острове есть пограничники?

— Ты один?

— Что?

— Я пытаю, ты один вернулся с той стороны?

— Один. А что?

— Значит, с повинной?

— Ну да. Указ есть насчет помилования таких, как я, покаявшихся.

— А в чем виниться будешь?

— Границу перешел, закон нарушил.

— Всё?

— Понимаю!.. Не веришь? Что ж, дело твое, спроваживай родного сына на тот свет.

— Что ты! — испугалась Домна Петровна. Руки ее обрели силу, потеплели. Схлынула с лица бледность. Обхватила Дорофея, прижалась к нему. — Верю! Если уж тебе не поверить, то лучше не жить. Чего ж мы тут прохлаждаемся? — всполошилась Домна Петровна. — Пойдем до хаты.

Он переступил порог и замер. Стоял, облокотившись о притолоку, и с изумлением рассматривал обстановку. Хата прежняя, а внутри…

— Проходи. Раздевайся. — Мать взяла его за руку, потащила к дивану, усадила… — Ну, вот ты и дома, сынок!

Тепло, а Дорофея все еще бьет дрожь. Мать поставила на стол графин с водкой, стакан, тарелку с яблоками.

— Замерз ты, как цуцик. Грейся!

Он налил полный стакан и выпил.

— Запасливые, хотя и без мужиков живете. Кто же из вас горькую пьет? Ты? Мавра?

— Гостей ублажаем.

— А часто они у вас бывают?

— Бывают.

Водка согрела Дорофея и вернула ему потерянную уверенность и смелость. Похрустывая яблоком, он оглядывался.

Не изменилась просторная, с окнами на Дунай горница: те же дубовые балки, выступающие на потолке, те же медовой желтизны деревянные стены. И все-таки это не та хата, в которой родился и вырос Дорофей. Многое изменилось. Выветрился мужской дух, дух рыбачьих сетей, болотных сапог, пропитанных рыбьим жиром. И охотничьим порохом не пахнет. Только яблоками. Яблоки, яблоки, яблоки. На полу, на подоконниках, в корзинах, под кроватью и даже на шкафу. Краснобокие. С девичьим румянцем. Темно-красные. Алые. Огромные, в кулак богатыря.

Не только это изумило Дорофея. Сияет полированный, с зеркальной дверцей шкаф, тумбочка с радиоприемником, мягкий диван. Круглый стол накрыт цветастой скатертью и окружен хороводом стульев. В соседней полусветлой комнате, в так называемой боковушке, Дорофей увидел дорогую кровать, гору белоснежных подушек, шелковое одеяло, большой ковер и стеклянный шкафчик, полный посуды.

Добро не показное, не для людей выставлено. Давным-давно обжито, стало привычным.

— Вот, значит, как вы живете!.. Завидно!