Читаем Думать - не думать полностью

И сам ты втягиваешься в эту игру и боишься забыть произношение незнакомых и полузнакомых слов, чтобы не сказать чего невпопад, и боишься сказать про что-нибудь „шедевр“ или „барахло“, не зная вашего сегодняшнего курса, не то заклеймите ведь: „Серый ты, темный“. А вы-то кто, мои светлые? Читаете Сэлинджера? А врете: он у вас на полке для гостей, а читаете вы, как и я, „Декамерон“ — и не как памятник какого-то там Возрождения, не-ет, вовсе не как памятник. Быть может, вас волнует крутизна откоса или новый метод сцепки или передовой машинист? Нет, милые, вас волнуют женщины. И хочется вам поговорить о футболе и о длине женских юбок, но вы, мои скворчики, привыкли перечирикивать, и нет у вас своей песни. Хоть бы месяц от вас отдохнуть, от вашего флирта, от шума, не читать газет, не слушать радио, отдыхать. Не хочу информации. Хочу тишины, хочу очиститься от чириканья, хочу эту вот девчонку — с ней не надо говорить слова и делать лицо».

Но он понимал, что даже при столь скромной программе желаемые блага не свалятся на него сами, а надо совершить минимум три стандартных «подвига» — показаться красивым, поразить щедростью и вниманием и, желательно, совершить что-нибудь геройское.

— Пойдем сегодня в кино? — сказал он, когда Надюшка вышла из воды.

— У меня денег уже нет, отпуск кончается.

— Зато у меня только начинается.

Он вел ее под руку, но не приноравливался к ее шагу — почти тащил ее за собой. Вслушивался в ее низкий, но какой-то очень детский голос — звучал он доверчиво, а в слова Сергей не вникал.

— …Может, мне попробовать его прописать в газете?

Кажется, она повторила вопрос не один раз. Она — вот беда! — хотела разговаривать.

— Кого?

— Да Погидаева же! — и еще раз, но другими словами, она стала рассказывать о погидаевском головотяпстве.

— А! — дурашливой скороговоркой забормотал он. — Прописывайте, Надюша, действуйте пером и стилом. Встав на трудовую вахту, работайте, Надюша, с огоньком, равняясь на маяки. Комбайн — степной корабль, а кочанистая — экс-королева полей и вообще желтое золото, которому дали и закрыли зеленую улицу.

Надюшка сперва засмеялась, восхищаясь его речью, а потом огорчилась — ну ясно, это он осудил прорвавшееся в ней опять бездумье и то пешечное геройство, которое она недавно сама в себе осудила.

— Правда, не надо его в газету, что из меня за писатель. А он ведь скоро уйдет на пенсию. Да и дети его прочтут — расстроятся. Знаешь, ведь у него восемь детей, а имена у них какие красивые: Эльвира, Муза, Венера, Вероника, Арнольд, Жан, Роальд, Арнольд — нет, его я уже говорила. Ага, еще Альфред. Была еще Эмилия, мы с ней в третьем классе учились, но она умерла. Они у него тогда все были полуголодные. Знаешь, ведь он, какой ни есть — а никогда не воровал ничего. Даже мама, честно скажу, раньше таскала для нас пшеницу — карман был у нее пришит изнутри пальто. А он детей голодом держал. Может, с этого Милька и заболела сердцем. Такая она тихая была, отличница, в больнице до последнего дня зубрила учебники… А я, может быть, ничем не лучше Погидаева-то. Одна разница: я за все хватаюсь, что умею, а он и за то, что не умеет. Думает — надо. И, поди, не догадывается, что не умеет. Удивительно, как многие берутся за начальство, которые не умеют.

— Ага, — подтвердил он, не слыша ни слова.

— Видишь, тебе тоже удивительно. Ты бы не смог быть начальником? Я тоже. Но куда годятся и те, которые за все хватаются, когда им велят или попросят, вместо того, чтобы подумать и сделать по разумению? Это разве люди? Нет, нет и нет.

— Скажи лучше — да.

— Ты думаешь, все-таки да?

— Просто скажи да — для практики. Ты милая.

Если бы Мишка сказал так хоть разик, она бы с ума сошла от радости, что у него появились слова, а тут ей неловко стало — неужели на все ее вопросы это ответ — ты милая. Неужели девчонки верно говорили, что ни одному мужику ничего путного не втолкуешь? Нет, быть не может, просто не сумела она себя для него разобрать, опять сгоряча взяла на себя непосильное, засуетилась — но ведь человек не ходики. И показалась ему дурой. Надо найти еще слова, такие, чтобы дошли.

Сергей обрадовался, что она замолчала, поцеловал ее в щеку и ринулся в толчею у кассы кинотеатра «Якорь». Через минуту он уже пробирался обратно, размахивая билетами.

— Ты что, на руках купил?

— Я — без очереди! — гордо сказал он. Обычно он без очереди не лез, но на отдыхе все было по-другому. Он ждал восхищения.

— А я всегда жду очереди.

— Прямо-таки всегда? Смотри — но дождешься.

— Может, и дождусь, — сказала она лениво, ей перехотелось искать убедительных слов, объяснять свою жизнь, все это было как-то не на месте, но Сергей все еще нравился ей.

— Посмотрим! Ну а пока до начала сеанса посидим в кафе-мороженом. Любишь кофе-гляссе?