Л.П. Окунцов

Думает ли собака?

(путешествие по этологии, общая дрессировка в домашних условиях)

1. Вместо пролога или честь смолоду

Людвиг Пахомович Окунцов

Почти всю сознательную жизнь я помню один рассказ, его трогательное содержание, но не название. Рассказ прост как жизнь и мудр, как легенда. Впрочем, порой жизнь человека незаметного, простого становится легендой. В этом вы убедитесь. Прочитанный рассказ широк и глубок, с моей точки зрения, словно Волга или Днепр. Он чист, как родниковая вода. И печален, как грусть вдовы, недавно потерявшей мужа. Впрочем, кому как. Окончив вуз, я работал в Волгоградской области. Постоянно выписывал местные газеты, а центральные — периодически. Память у меня оказалась своеобразной. Не быстро схватывающей, но долго, годами помнящей отдельные эпизоды или тронувшие меня события. Лицо случайного человека, не обязательно женщины, увиденное мною и повторно встреченного в любом городе обретало и обрастало деталями: где ранее видел, на какой улице, кто его сопровождал, в чем был одет, о чем говорили или молча прошел мимо. А уже прочитанные, отдельные места, наиболее для меня интересные, помнил десятилетиями. Правда, фамилии запоминал недолго, имена и отчества гораздо лучше. Плохо ориентировался в прошлогодних особенностях месяцев. Раз увиденные отдельные дома и дворы, улицы поселений, не говоря уже о тех, на которых я неоднократно бывал, я помнил долго и мог восстановить в зрительной памяти в любое время дня и ночи через десятилетия. Но своевременно вернемся к рассказу, который я помнил так долго. Он был написан очень давно, талантливым журналистом умно, умело, глубоко и трогательно в одной из центральных газет, кажется в газете «Правда». Я долгое время хранил газету, но скорее всего она попала в руки другого любителя животных. Дело было в период блокады Ленинграда. Голодного Ленинграда. Не дай Бог испытать кому-либо впервые или повторно состояние голода — этого сосущего, изматывающего тело и душу чувства. Что бы вы ни делали, помыслы возвращают вас к еде, к пище, какой бы она ни была. Краюха хлеба, затируха, на какое-то время подавляют подташнивающе-сосущее чувство. Мало кто сейчас знает затируху: мука с небольшим количеством воды затирается в ладонях и варится в подсоленной воде. И той-то не вдоволь. Кора, крапива пополняют рацион. Проглотив все это и часть пайка-хлеба 300 г в сутки на человека, а в блокадном Ленинграде еще меньше) буквально на несколько минут затихает издевательство желудка, а затем все начинается сначала. И это часами, днями, неделями, месяцами и даже ночью. Испытав все это на себе, мне легко было понять не только семью блокадных ленинградцев, пожилых мужа и жену, но и их пса, в равной степени испытывающего голод. Паек двоих делится и на собаку. Мужчина умирает от голодного истощения. Дворник, зная эту семью, просит разрешения умертвить собаку и отварить её. Это спасет хозяина от неминуемой гибели. Но мужчина отказывается. Перешагнуть через это он не может. Собака — член семьи и одинаково со всеми имеет право на жизнь. Отступить от человеческих принципов гуманности, воспитанных в мужчине с молодости, он не может. Впрочем у него нет даже колебаний на этот счет. Традиции воспитания предусматривали многие принципы и в том числе «Береги платье снову, а честь смолоду». Моральную честь. А она, миную пафос, была выше главного вопроса: быть или не быть, жить или не жить. Вскорости мужчина умирает. События происходили тогда, когда блокадными, голодными ленинградцами было съедено все живое. Рассказ мне запомнился надолго, вероятно, потому, что с детства животные были мне не безразличны и ещё оттого, что о голоде я знал не понаслышке.