Читаем Духовка полностью

В 1999 году, когда работы уже совсем никакой не было, Матюхин позвонил работавшему тогда в Кремле своему сослуживцу по Институту США и Канады Андрею Кокошину: «Помогите, помираю!» Кокошин переадресовал просьбу в Центробанк, и через несколько дней Матюхину позвонили из приемной Виктора Геращенко: «Мы решили выделить вам пособие, прибавку к пенсии».

— Я спросил сколько? Они говорят — сто рублей. Это плевок был просто, я ужасно обиделся. Даже оформлять это пособие не стал — на метро больше потрачу. Зато сейчас нормально все, Игнатьев мне прибавку назначил хорошую — тридцать тысяч, спасибо ему.

Было бы странно, если бы Сергей Игнатьев обидел своего бывшего шефа — в 1991-1992 годах нынешний глава Центробанка работал у Матюхина заместителем. А с Виктором Геращенко Матюхин случайно встретился года два назад — у стола на каком-то фуршете.

— Он мне сказал: «Здравствуйте и до свидания», — вспоминает Матюхин. Он очень не любит Геращенко, а Геращенко — очень не любит его.

А на самом деле — оба они хороши.

Взяла с собой вышивание

Наталья Александровна Бонк о родных местах, людях и иностранных языках

Меня, наверное, можно показывать любопытным как некий раритет, вроде белого мамонта, например. Я на 85-м году жизни проживаю в той же квартире, куда меня привезли из родильного дома. Я — коренная москвичка. Когда мне доводилось ездить в качестве переводчика в Лондон, Сиэтл, Турин (а порою жизнь забрасывала и в более экзотические места, такие как Карачи и Гавана), мне всегда хотелось домой в Москву.

Несколько слов о родителях — поверьте, они того стоят. Мой отец, Александр Ефимович Кроль, как раз перед революцией с золотой медалью окончил Петербургский горный институт. Ему было предложено переехать в Москву, чтобы восстановить завод лакокрасочных материалов, которому предстояло работать на благо отечественного авиастроения. Завод этот находился в районе Дорогомилово.

Первое время отец был директором завода, но позже стал главным инженером. Беспартийный специалист директором быть не мог, а членом ВКП(б) отец стать не стремился, — пришлось бы публично покаяться в сокрытии происхождения. Его отец, мой дед, был купцом первой гильдии, торговал хлебом на юге России. Директором завода стал милейший человек безукоризненно рабочего происхождения и почти без образования.

Помню, мне было лет десять, когда нас пригласили на юбилей завода. Торжества происходили во дворе, где стоял небольшой самолет. Меня посадили на крыло, поближе к выступавшим, и я хорошо расслышала и запомнила стихи заводского сочинителя (во всяком случае, то, что он написал об отце): «Есть у нас другой воитель — лакокрасочный король, женских прелестей ценитель Александр Ефимыч Кроль. Десять лет заводом правил, на одиннадцатый сдал, новый корпус нам поставил — а дождется ли похвал?»

Маму, Розалию Михайловну Кроль-Боярскую познакомила с отцом жена одного из его братьев. Отец ходил в холостяках, его первая жена (по-видимому, очень красивая и образованная женщина), успела перебраться во Францию вместе с казачьим офицером, где, по слухам, они основали школу верховой езды. В Москву мама переехала из Одессы (вместе со своим роялем — он цел и по сей день). Там она успела закончить три курса Консерватории по классу фортепиано. В Москве уже вовсю концертировала ее закадычная подружка из одесских вундеркиндов, действительно незаурядная пианистка. Она показала маму своему педагогу, на которого мама не произвела ни малейшего впечатления как музыкант. Но когда он послушал, как она поет, сразу угадал в ней оперную певицу и направил на обучение к Евгении Ивановне Збруевой — знаменитой солистке Большого театра, партнерше Шаляпина, которой советское правительство оставило имение в Голицыно — в знак благодарности за то, что та не эмигрировала, как другие знаменитости. Первые три летних месяца своей жизни я и провела в этом имении с мамой и няней.

И тут, наконец, появляется самый главный человек в моей детской жизни — моя незабвенная няня Анна Ивановна Грачева, уроженка села Васильки Смоленской губернии. Женщина редкой красоты и ума, но совершенно неграмотная. Няня приобщила меня к религии, научила молиться и решила крестить.

В 1929 году начали разрушать окрестные церкви и переустраивать район. Глазную больницу каким-то образом передвинули, повернув фасадом от Тверской в сторону переулка. Церковь на углу Благовещенского и Тверской, в которую я ходила с няней, разрушили — на ее месте появился дом для работников «компетентных органов», а рядом с ним — дом Большого театра. Храм Благовещения взорвали, а название переулка не изменили. Но была еще одна церковь, которую я любила еще больше — на углу Сытинского и Большого Палашевского. Сейчас на ее месте стоит школа, и никто не обращает внимания на ее чрезвычайно нестандартную каменную ограду. Это остатки церковной ограды. Два культовых сооружения в нашем районе уцелели, но были отняты у общин — синагога, в которую приезжала молиться моя бабушка, и храм Иоанна Богослова. В обоих были склады строительных материалов.