Читаем Дух геометрии полностью

Дни становились длиннее, солнце теперь закатывалось в мое окно к вечернему чаю и маслянисто плавало в блюдце. Но эти долгие дни промелькивали быстрее прежних, как спицы в велосипедном колесе. Эвкалипты сбросили пятнистый камуфляж, в который облачились, кажется, вчера, и теперь белели обнаженными, складчатыми в подмышках стволами; а мелколиственные кроны чайного дерева, похожие на головки цветной капусты, подернулись, будто плесенью, цветением. Закончился концертный сезон в зале-цистерне, и бинокль лежал, забытый, в ящике стола. Теперь я видела Люка только во сне.

– Что будешь делать на праздники? – спросил Берни перед уроком, и я сообразила, что сегодня уже двадцатое.

– Еще не решила. Буду, наверное, сидеть в лаборатории, у меня там компьютер.

– А разве универ не закрывается на каникулы?

Об этом я, к стыду своему, не подумала. Хотя рождественские ёлки выросли на улицах и в витринах еще месяц назад, мой внутренний календарь по-прежнему запаздывал, обещая еще целых десять дней работы.

Субботнее утро выдалось солнечным, и я поехала на Саламанку, чтобы потолкаться у шатких прилавков и съесть, сидя на лавочке в парламентском саду, свежайший пирог с морскими гребешками. С наступлением лета туристов стало больше – на брусчатой мостовой яблоку негде было упасть. Уличный музыкант щипал струны контрабаса, платаны роняли разлапистые тени на пёстрые палаточные купола и бронзовую фигуру Тасмана, сосредоточенно глядящего в свой глобус. На раскладных столиках янтарно желтели разновеликие склянки, наполненные медом и виски, с кухонных полотенец скалились тасманийские дьяволы, похожие на медвежат. По иронии судьбы, полосатые сумчатые волки удавались художникам лучше и, уравненные в правах на всей этой туристической дребедени, они казались живыми, будто с архивных кинопленок. Реальное и призрачное перемешивалось на рынке так же легко, как дешевое с дорогим. Китайские поделки соседствовали со штучными произведениями здешних умельцев: кухонной утварью из наборного дерева, любовно вывязанных овечьих свитеров. Больше всего мне нравились плетеные сумки ручной работы, повторяющие очертания острова. Такую сумку, с маленьким сердечком на месте Хобарта, я послала маме на Новый год, вложив в нее пакетик с сушеной лавандой. Сейчас как раз начался сезон ее цветения, и я впервые за эти четыре месяца пожалела, что мамы нет рядом. Я представила, как она стоит посреди душистого сиреневого моря и счастливо жмурится, все еще не веря, что из зимы попала в лето. Надо обязательно устроить, чтобы она приехала сюда в отпуск. Она должна увидеть это собственными глазами.

Не успела я дойти до конца ряда, как телефон, висевший на поясе, защекотал мне бок.

– Я тебе лэптоп нашел, – сообщил Берни после своих обычных предисловий и расшаркиваний. – Друг продает, недорого. Ты сейчас где?

Потом, когда матово-черный, с исцарапанными углами, чемоданчик на столе почти слился с привычным обликом моей комнаты, я продолжала возвращаться мыслями в тот субботний день; и вспоминался мне не звонок посреди рыночной кутерьмы, не пахнущая горелым забегаловка, где мы встретились с продавцом, а радость в глазах Берни. «Ты теперь сможешь и дома работать!» – он так это произнес, будто от моей диссертации зависело его собственное будущее. А меня колола совесть, как репейник, прилипший к рукаву. Я ведь так и не сказала ему, о чем пишу на самом деле. Он жил где-то в Северном Хобарте, за границей оползневой зоны, и легко было убедить себя, что ему незачем знать об опасности. Особенно теперь, когда он уехал со своей подружкой кататься на доске в теплых волнах тропического Квинсленда. Все мои знакомые потянулись на север, поближе к экватору – в едином порыве, как перелетные птицы. Прасад отправился в Сидней, Лин – домой, к родным: ей до своего Гонконга было всего девять часов лету. Вокруг не осталось ни души. Даже бабушку забрала на праздники Джейн, и теперь внизу было тихо, лишь пощелкивали, нагреваясь в разгар дня, рассохшиеся деревянные подоконники. Дни стояли ясные, и дикторы на радио, раздававшие погоду, как фишки в лото, щедро бросали Хобарту то двадцать пять, то двадцать восемь. Но стоило выйти из дому, как антарктический ветер сдувал с кожи солнечные лучи. Первый месяц лета на исходе, а жары нет и в помине; вот вам и широты Италии! Я приманивала его, как могла, это пугливое тасманийское лето: вынула из чемодана все свои футболки, все платья и, нацепив курортные очки в пол-лица, бродила босиком по пляжу, окаймлявшему маленькую бухту рядом с домом. В послеполуденном мареве, размывающем холмистый берег напротив, скользили острые, как крылья чаек, паруса спортивных яхт; а однажды мне почудился темный плавник над рябой водой – не то кит, не то дельфин.