Читаем Дух, брат мой полностью

Подъехав к дому, даже опешил — так все до неузнаваемости изменилось. На кругу, откуда начиналась дорога на Пули-Чархи, ощетинившись стволом в сторону моей работы, стояло вместо цветочной клумбы врытое в землю противотанковое орудие. Жены мошаверов кормили чем-то домашним советских солдат, обутых в совершенно непригодные для здешних условий «кирзачи». По дороге грохотали БМП и БМД, все почему-то с белыми флагами. Царила сумятица. Я открыл дверь квартиры: внутри никого не было. Это еще больше меня раздосадовало — точно теперь влетит по первое число. Покурив, пошел на улицу смотреть, что же там деется. Встретил водителя из нашей бригады — Латифа. Одет он был довольно странно — сверху армейские дриши, а снизу национальные шаровары, «мотня», как я их называл. Довершали нелепую картину галоши на босу ногу. Увидев меня, он очень обрадовался, и пока мы курили, не отходил от меня ни на шаг. «Наши танки подбили у Телевидения из гранатометов. Все ребята погибли», — прошипел он, озираясь по сторонам. Я хотел спросить «Кто?» и осекся, понимая всю глупость своего вопроса. Ясно кто, советские. На душе заскребли кошки. Я грубо матерно выругался по-русски, а потом долго на дари облегчал душу нелестными выражениями в адрес своей Родины и ее руководителей. Сейчас это может показаться странным, но в тот момент и еще долгое время потом я идентифицировал себя как «нашего», то есть как афганца, а не как «советского», то есть как «вторженца». Я даже порадовался в тот момент, прости меня Господи, когда Латиф рассказал, что перед тем, как охранявший здание Гостелерадио экипаж погиб, он подбил из орудия первую прорвавшуюся со стороны аэропорта БМД-шку с советской десантурой. «А где остальные наши танки?», — спросил я его. «Не знаю, в город они не вышли», — ответил Латиф. Посоветовав водителю скрыться куда-нибудь подальше и поглубже от греха, я побрел домой и там, в полном одиночестве и унынии, стал ждать своей участи, пока не заснул.

Через четыре часа в дверь позвонили. Вошел Пясецкий, излучавший отнюдь не радужные флюиды. Как мне потом рассказали, он подумал, что я испугался во время переворота и решил «уйти в тину». Гнев на милость он сменил только ко времени окончания своей командировки — через полгода после того, как мошавер-зампотех Василий Михайлович Лисов рассказал ему о наших несладких буднях в Джелалабаде. Впрочем, я на него не в обиде, по большому счету, мужик он был хоть и жесткий, но порядочный. Без особых предисловий Пясецкий скомандовал: «На выход». Прихватив «калаш», я вышел на улицу. У подъезда стоял армейский ГАЗ-66 советских связистов. Сел в кабину, поздоровавшись с первым «захватчиком». Где-то через километр, встали головной машиной в колонну армейских грузовиков связистов, и повели их на территорию нашей бригады. Вдоль всего пути по обеим сторонам дороги стояли обложенные мешками с песком самоходные артиллерийские установки. «Хорошо, что наши танки в город не пошли, а то бы было металлолому… — подумалось мне. — И когда только успели. Вот это прыть».

Въехали на территорию бригады. У здания штаба бригады стояли две БМДшки. На площадке прогуливались советские офицеры. Я придавался на время в их распоряжение, чтобы наладить контакты с афганскими офицерами и хоть как-то устроить их быт. Ночевать опять же выходило мне на кровати в комнате советников. Про Новый год пришлось забыть и с головой погрузиться в работу снабженца. Пясецкий уехал домой, а я пошел смотреть, как разбивают армейские палатки и устанавливают на возвышенности антенны.

Побродив минут пятнадцать по грязи, я вернулся в комнату советников, плюхнулся на кровать и стал тупо смотреть в стену, вспоминая Москву и все то, что там оставил. Афганские офицеры отсутствовали, кантин был закрыт, общаться было совершенно не с кем. Ближе к вечеру пришел «оккупант» — прапорщик Сережа — и пригласил меня отпраздновать ввод войск в Афганистан. Сидели в связной машине и пили спирт, пока не настала ночь. Там я и остался ночевать, решив, что так безопаснее. Утром, к приезду советников, уже сидел в комнате и читал привезенные из Союза нашими военными «Известия». На вопрос Пясецкого, почему вечером не подходил к телефону, ответил, что помогал связистам обустраиваться. Потом я каждый вечер уже по своей инициативе уходил к связистам коротать вечера. Они по приезду первым делом поставили баню и оборудовали внутри огромной палатки бассейн с холодной водой. В этой бане и встретили Новый год. Накануне в Кабуле впервые за много лет выпал снег…

Дома, в микрорайоне я появился лишь третьего января. Ребята ужасно обрадовались, стали рассказывать новости и подробности переворота. Как спецгруппа КГБ закидывала гранатами кабинеты президентского дворца, как пристрелили в затылок полумертвого от отравления «советскими друзьями» Амина и его малолетнего сына, как убили врача Кузнеченкова, на сутки отсрочившего смерть диктатора…

Повторно справили Новый год.