Внучка моя солгала гражданским гвардейцам, и судье, и вам тоже. А меня-то ей не обмануть, ни в этом случае, ни в каком другом. В этом –  потому что я все видела своими глазами, а во всех остальных –  потому что мне знаком этот древоточец, что засел у нее в груди, что грызет ее изнутри, будто зуд, заставляющий лошадь вставать на дыбы. Только с той разницей, что зуд этот не прекращается, не утихает, но и наружу не выплескивается. Лучше выслушайте меня, и я вам расскажу то, о чем она умалчивает, вы ведь не для того сюда пришли, чтоб выслушивать враки, а мне все равно, что она на это скажет. Мальчик не выходил из дома в одиночку и не заплутал по ее оплошности. Моя внучка сама открыла ему дверь.

3

За месяц до того, как все произошло, у меня разболелся верхний коренной зуб. Сначала слабо, вроде покалывания булавкой или как от укуса уховертки. Я попыталась разглядеть зуб в зеркало; оттянула щеку пальцами и осветила фонариком мобильника десну, болело где-то в глубине. Я видела розовую плоть, ряд зубов, сгустки слюны –  все, кроме больного зуба. Затем боль постепенно унималась, я забывала о ней и просто жила дальше, и моя жизнь и сама была так себе, вроде покалывания булавкой или укуса уховертки.

Однако через несколько дней боль перестала уходить и впилась в челюсть, как толстый желтоватый клещ, которых приходится выдергивать из кожи кошек, действуя с силой, но спокойно. Боль пронзила мое нёбо и достигла глазниц. Проведя языком по зубу, я ничего не почувствовала –  ни горького привкуса гноя, ни мягкой плоти воспаления, ни дупла. Тщетно ощупывала пальцами полость рта в поисках воспаления или гнойника, прикасалась к коренному зубу, пытаясь найти скол треснувшей эмали, но ничего объясняющего причину такой жуткой боли не обнаружила.

Бабушка внимательно глядела на меня каждый раз, когда я закрывала глаза, стонала и прислонялась к стене или дверному косяку, не в силах сдержаться. Она молчала, но мои страдальческие мимика и жесты не ускользали от ее пристального взора. Я чувствовала ее взгляд на себе даже из-за закрытой двери, когда совала пальцы в рот, пытаясь разглядеть что-либо в зеркале ванной комнаты. Иногда мои пальцы проникали так глубоко в горло, что ощущалась мягкая плоть, и это вызывало отвращение и рвотные позывы. Я сдерживала их, как могла, и одновременно слышала, как старуха приближается к ванной, как ее голова трется о дверь, а дряблое морщинистое ухо прижимается к покрытому лаком дереву. О, как противно ее ухо из дряблой плоти, на мочку которого я не могла заставить себя взглянуть, потому что когда-нибудь и у меня будут такие же.

Нестерпимая боль усиливалась; казалось, голова моя полна стекла, полна ножниц. Я позвонила домой семейству Харабо и сообщила хозяйке, что заболела и не смогу сегодня присматривать за ребенком. Сеньора сказала: «Не беспокойся, выздоравливай», хотя по ее тону было ясно, что она уже обдумывает, сколько вычесть из моего заработка. У нас не было денег на дантиста, да и дантиста у нас в деревне нет, тут вообще ничего нет, кроме полуразрушенных домов и полумертвых жителей. Правда, в соседней деревне все это разваливается помедленнее, и там можно все-таки удалить зуб. Я купила в аптеке без рецепта самые сильные обезболивающие, но уже на следующий день пришлось удвоить рекомендованную дозу. Боль не исчезала, однако мне было безразлично, поскольку окружающее уплывало от меня –  даже взгляды старухи, даже ее уши.

Когда слабость, вызванная лекарствами, на время покидала меня, я вставала с кровати и бродила из комнаты в комнату. Наш дом заволокло туманом. Иногда туман был такой густой, что я с трудом различала предметы на расстоянии вытянутой руки и натыкалась на них, и тогда боль на какое-то время растекалась из зуба по всему телу и перекочевывала в ступню, колено или бедро, где вскоре появлялся темный-претемный синяк. А иногда туман расступался передо мной, и в такие дни я могла видеть призраков, глядящих на меня из-за дверных косяков и с верхних ступеней лестницы. Никогда –  ни прежде, ни после –  я так много этих теней не видела, но бабка говорит, после войны их было еще больше. Что ж, в это я верю, но в разное другое –  нет, она меня обзывает лгуньей, а сама помнит только то, что ей выгодно.

Старуха принялась ходить за мной по всему дому. Я вставала с постели –  и она шла за мной по коридору, наблюдала, как я натыкаюсь на мебель, касаюсь стен руками и на ощупь спускаюсь по лестнице; видимо, ожидала, что я вот-вот упаду. Следила за мной днем   и ночью, даже когда я спала. Стояла у изголовья моей кровати, караулила наподобие змеи или сколопендры, затаившейся среди скал.