Читаем Дрейф полностью

— Дальше? — медленно повторила она. — О… Дальше, Павлик, было много чего интересного. К тому времени Сережу заинтересовала виолончель, и он во многом преуспел, осваивая этот инструмент. Можно сказать, что для моего брата начался новый этап музыкальной карьеры. И… собаки и кошки — это, конечно же, все замечательно. Но со временем Сергей стал раздражительным. Он часто жаловался, что ему не нравилось, как он играл, и что фактически он топчется на одном месте. Но однажды…

Она сдвинула брови, словно окунувшись в воспоминания, и придвинулась к отрытому трюму. Оттуда веяло тяжелым запахом — смесью заплесневелой одежды и протухшей еды.

— Я сейчас, — сказала Веста, начиная спускаться вниз. — С первого раза наружу все не вытащишь. Мне все-таки не двадцать лет. Избыточный вес тоже дает о себе знать.

Глядя на забинтованную голову жены, скрывающуюся в трюме, Павла неожиданно осенила шальная идея:

«А что, если закрыть люк, пока она там, внизу?!»

У него тревожно заколотилось сердце.

Получится ли у него? Люк закрывался на специальный замок, а он связан. Конечно, можно лечь сверху, но эта горилла очень сильна, и вряд ли его тело будет для нее помехой, особенно когда она в ярости. Веста просто вытолкнет люк вместе с ним так же легко, как противень с блинами.

Извиваясь, он принялся толчками подволакивать свое тело ближе к темнеющему зеву трюма. Он не преодолел и полуметра, как наружу, словно чертик из табакерки, показалась голова Весты. Очевидно, она догадалась о намерениях супруга.

— Даже не думай выкинуть какой-нибудь фокус, Павлик, — с усмешкой сказала она. — Будь благоразумным.

Произнеся это, она положила на палубу ручную барабанную лебедку и продолговатую банку с темно-оранжевой маслянистой жидкостью.

— Видишь, сколько у меня добра скопилось, — улыбнулась она, но Павлу хотелось кричать и выть от этой улыбки, которая в лучах гаснущего солнца смахивала на незаживающую рану.

— За… зачем тебе лебедка? — пролепетал он, хотя страшный ответ напрашивался сам собой, он буквально лез в его перекошенное от страха лицо, словно вязкая паутина с налипшими трупиками мух и прочими умерщвленными насекомыми:

«Она подвесит тебя. Как тех бабочек и кошек…»

— Ты скоро узнаешь, — ответила Веста как ни в чем не бывало. — Не перебивай меня, а то я собьюсь. Как я уже сказала, в творчестве Сергея наступил затяжной кризис. Но как-то раз я собирала грибы и совершенно случайно наткнулась в лесу на крошечного мальчика. Как раз за день до этого сообщили, что в наших краях потерялся какой-то ребенок. Он был без сознания, и я отнесла его в дом. Мы привели его в чувство, и он стал звать маму. Я хотела сообщить о ребенке в полицию, но Сергей уговорил меня сделать это на следующий день. Я согласилась. Мы накормили его, и мальчик уснул. Ночью мне не спалось, и когда я вышла наружу, то увидела свет в сарае.

Веста медленно подняла на оцепеневшего Павла свои огромные прозрачные глаза:

— Когда я увидела мальчика в вазе, сначала мне стало плохо. Знаешь, я даже чуть не упала в обморок. Все-таки одно дело — кошка или грязная дворняга, и совсем другое… ребенок. Но Сергей смог меня убедить в необходимости этого поступка.

Помолчав, она тихо добавила:

— Я поняла, что ни одна жизнь не может быть сопоставима с искусством. С настоящим талантом. Люди рождаются и умирают, это закон природы. Понимаешь, мой брат был гением в музыке. И его потрясающие творения будут жить вечно. А эти ноты, с которыми он экспериментировал, — они уникальны. Они, можно сказать, намоленные…

— Ты сошла с ума! — завопил Павел, чувствуя, как его покидают остатки разума. — Это все вранье! Не было этого, признайся, Веста!! Ты просто чокнулась в одиночестве!! Ты все выдумала! И вы никого не убивали!

Она тактично улыбнулась, всем своим видом показывая, что прекрасно понимает состояние мужа и прощает ему бурный вслеск эмоций.

— Погоди немного. Осталось совсем чуть-чуть, — словно оправдываясь, сказала она, в который раз скрывшись в недрах яхты.

— Нет ничего, — забормотал Павел, съежившись, как усыхающий без влаги червь. — Нет. Я сплю. Это все сраный сон.

Он крепко зажмурился, а когда открыл глаза, перед ним стоял небольшой пыльный бочонок из толстого стекла в высоту не более полуметра. Внтури темнело что-то рыхло-бесформенное, вроде земли вперемешку с мусором. Странный сосуд венчала массивная крышка с бугельным зажимом, очевидно, из стали. В центре крышки — кольцо, с которого свисала крупная цепь.

Веста с любовью погладила бочонок:

— Эту ноту Сережа назвал «ДО». Похоже?

Павел ничего не ответил, продолжая тупо таращиться на грязные разводы, покрывающие внутреннюю поверхность сосуда.