Читаем Драконы полностью

Теперь мы ехали мимо рисовых полей с молодой порослью; юные побеги были такого ярко-зеленого, неонового оттенка, что описать его совершенно невозможно. Свиток трепетал беспрестанно, и я поняла, что мы уже близки к цели. Надо признать, боялась я почти до беспамятства.

Такси въехало в ворота буддийского храма. Вибрация пергамента стала еще сильнее. Так, теперь мимо главной молельни, мимо других ворот, ведущих к святилищу брахманов; мимо индийского храма, мимо третьих ворот, над которыми висел герб Лим из ржавого кованого железа — два рядом стоящих дерева. Машина остановилась. Свиток настойчиво шуршал.

— Где-то здесь, — сказала я, выбираясь из такси.

Внутренний двор (солнце уже садилось, по земле тянулись угрюмые длинные тени, и мраморные плиты были красны, как кровь) представлял собой мешанину из китайского стиля девятнадцатого века. Здесь застыли каменные львы и статуи каких-то бородачей, из щелей в камнях высовывались корявые деревца; перед видавшим виды каменным зданием, напоминающим развалины зиккурата, [72]возвышались похожие на обелиски колонны. Не сразу я сообразила, что здание это на самом деле драконья голова, которую время и медленный процесс умирания превратили в подобие античной гробницы. Но кто-то еще поклонялся ей. В воздухе витал запах курящихся сандаловых палочек; перед заостренными колоннами — которые, как я теперь видела, на самом деле были драконьими зубами — лежал серебряный поднос со стаканом вина, свиной головой и гирляндой увядшего жасмина.

— Да, да, — пробормотал Боб. — Теперь я тоже вижу и даже чувствую.

— Что именно?

— Что-то такое с атмосферой… Ощущается какая-то горчинка, вроде как в вашем супе. Только вдохнув несколько раз, улавливаешь залегающие глубже оттенки… радость, любовь, безмерную скорбь.

— Да, да, ты прав, но не забудь попросить его разрешить нашу дилемму.

— А почему бы тебе не попросить самой? — поинтересовался Боб.

Я заволновалась:

— Ну, просто не знаю, я еще слишком молода и не хочу растратить все свои вопросы, пока не время… а ты зрелый мужчина, тебе не…

— …не так уж много осталось жить, полагаю, — поморщился Боб.

— О, ты же знаешь, я совсем не то имела в виду.

— Гм… дыша тем же воздухом, что и дракон, мы тоже обязаны говорить правду, не так ли? — сказал он.

И мне это не понравилось.

— Не хочешь выпускать джинна из бутылки, да? — продолжил Боб. — Хочешь прижать его к груди, не отпускать…

— Ты описываешь моего отца, а не меня.

Боб улыбнулся:

— Как работает эта штука?

— Берешь свиток и бьешь дракона по губам.

— По губам?

Я указала на длинный лепной бордюр, тянущийся вдоль ряда зубов.

— И не забудь спросить его, — повторила я.

— Хорошо. Спрошу.

Боб зашагал по ступеням, ведущим к драконьей пасти. На втором этаже горели два окна — ноздри дракона; над ними располагались два узких щелевидных оконца — глаза дракона; сочащийся из них свет был тусклым, казалось, он исходит от свечей. Я держалась за Бобом, в двух шагах от него — как будто мы уже женаты! — и не замешкалась, когда он протянул руку за свитком. Робко-робко Боб шлепнул пергаментом по гигантскому зубу.

Так вот как звучит голос дракона: сначала словно ветер, или напев храмовых колокольчиков, или далекое мычание буйвола, шагающего по колено в грязи на рисовом поле и тянущего за собой плуг; или глухое карканье ворона, плач младенца, скрип покачнувшегося на сваях тикового дома, шипение скользящей змеи. Только постепенно эти звуки складываются в слова, а слова словно повисают в воздухе, нестройно звеня и постукивая, точно загруженная работой посудомойка.

Гости редко заглядывают к нам, — заговорил дракон.

— Быстрее, Боб, спрашивай, — заторопилась я.

— Хорошо-хорошо, — отмахнулся Боб.

Мне казалось, он готов спросить у дракона то, что я хотела узнать, но вместо этого он выпалил совершенно иное.

— Как изменилась бы, — начал он, — история музыки, если бы Моцарт прожил еще десять лет?

— Боб! — воскликнула я. — Я думала, ты приготовил глубокие, космического масштаба вопросы о природе Вселенной…

— Куда уж глубже, — отозвался Боб, и тут пришел ответ, внезапно, прямо из сумерек.

Это была музыка — в своем роде. По мне, она звучала негармонично и беспорядочно; нестройно гремели хоры, точно ишаки пиликали на собственных хвостах. Но, знаете, Боб стоял, закатив глаза, и на лице его проступала невыразимая безмятежность. Музыка омерзительно лязгала, завывала и мяукала, насилуя слух, а на губах Боба расплывалась улыбка. И когда какофония начала затихать, он прошептал сам себе:

— Ну конечно… аподжатура [73]громоздится на аподжатуру, что ведет к интегральному сериализму среднеромантического периода, затем к минимализму в сочетании с импрессионизмом, набирающим полную силу в вагнеровском гезамткунстверком, [74]сталкивающимся с пуантилизмом позднего Веберна…