Даша вздохнула – счастливая, довольная. Ну вот, он же обещал ей. Она озабоченно глянула на свои наручные часики (подарок мамы). Не проспать бы только. В школу, впрочем, она никогда не просыпала. А в часиках есть такой зуммер, нажимаешь кнопочку, и они запищат как комар в нужное время, разбудят. Она хотела было сказать бабушке Марусе, чтобы та ее подстраховала. А потом вспомнила предупреждение «никому не говорить». Бабушка, пожалуй, запретит ей, не пустит на прогулку так рано. И никакого сюрприза не выйдет.

Рыцарь на коне дядя Олег снова проскакал мимо галопом. Конь под ним храпел и косил глазом. Черный шахматный конь, про которого папа говорил ей, что он ходит «кочергой».

Глава 44

НОМЕР 2011

Каркала ворона, и Анфиса проснулась. А может быть, все случилось наоборот: она открыла глаза, что-то разбудило ее – во сне. Эти черные горластые – они сгинули куда-то из парка и не прилетали. И вот за окном снова хриплое: карр! карр!

За окном номера – серая мгла. Сырое осеннее утро, раннее утро, туман. Карр! Словно колокол треснувший, валдайский кладбищенский колокол.

Анфиса повернулась на бок: эти сумасшедшие дни… она и забыла, она практически совсем позабыла все… уехал, бросил… Костя, мой Костя уехал, а я здесь… И Катя… А он уехал к семье, к ребенку, к дочери. Сколько раз он показывал ее фотографию. Смешная девчушка, маленькая, похожая на Дашу, сколько раз Анфиса втайне мечтала, что и у них будет вот такая же… такая же… похожая на Дашу?!

Она отбросила одеяло. Что это? Какой-то звук – тихий, неясный. Такие звуки рождает ночь, а сейчас утро, вон рассвело уже. Но что-то ведь ее разбудило? Сон? Она попыталась сосредоточиться. Там, во сне, было темно. И качался какой-то фонарь – уличный, ржавый. Качался, качался, качался, пятно света металось туда-сюда по земле, по траве, по треснувшему асфальту. Там были вросшие в землю ступеньки, крыльцо под козырьком и дверь, обитая дерматином. И еще что-то там было, что напугало ее во сне, заставив проснуться, уйти, убраться оттуда – сюда, в явь, в реальность, в свой номер, в постель под теплое одеяло. Оттуда – сюда, оттуда… А что было там?

В двери, обитой дерматином, зиял пролом – от крыльца до дверной ручки: рваная дыра, ощерившаяся как пасть расщепленными досками и клочьями грязной ваты. Дверной дерматин был похож на содранную кожу. А фонарь перед крыльцом все качался, качался, скрипел, а вокруг были тьма и полное безветрие. Ночь. Штиль.

А за окном – мгла, утро…

Звук – не с улицы, из гостиничного коридора…

– Катя! – Анфиса приподнялась, испуганно глядя на дверь номера. – Катя!

– Я не сплю.

Шапкина разбудил шум воды. Как будто река, делившая город Двуреченск пополам, поменяла свое русло и влилась широким потоком в окно, в уши, в сон, который снился, а может, грезился наяву.

Перед глазами вращалось огненное радужное колесо, сердце было переполнено счастьем, а тело было чужим, тяжелым. Эта ночь, эта их ночь вдвоем. Ни с одной женщиной никогда у него не было так. Никогда, ни с кем…

Шум воды – река, водопад Кивач. И сам он плыл куда-то сквозь счастливую сонную радугу, как счастливый утопленник… нет, любовник… нет, муж – ее муж, потому что эта ночь связала их навсегда.

Там, в машине, он обнял ее. И она… Ее губы, ее руки. Нежное бесстыдство, телесный жар – он не ожидал, что все будет вот так, хотел, добивался, добился, получил. Но все равно не ожидал. Ее глаза, густые ресницы в полщеки, сладкий от алой помады рот, ее руки, которые обнимали его – там, в машине, на темном берегу реки у подножия Зяблинского холма. И потом здесь – в ее номере, куда они вернулись глубокой ночью, чтобы продолжить все – на этой вот широкой двуспальной кровати, на которой она так долго, преступно долго была одна. Без него.

Ни с одной женщиной…

А ведь их у него было, было…

А он и не знал, что возможно такое…

Счастье…

Бессилие…

Шум воды…

По дороге в отель они купили три бутылки шампанского. В эту ночь в ее номере оно текло рекой. И он забыл обо всем – об Уткине, о мальчике, об экспертизе, о водителе фуры, о Половце, упокоившемся в боксе морга до лучших розыскных времен, о девочке, о рисунке, о выстреле в Сухом переулке, об улице Ворошилова…

В мутной сонной воде, которую он слышал и по которой плыл, что-то блеснуло – как рыба. Острый осколок зеркала – тот самый, который он нашел там, внизу, в провале, куда не спускался с самого детства. Там, в провале, осколок.

У самого лица распустился красный цветок – ее сладкий от помады рот, ее дыхание… Алкоголь, шампанское… Неужели он до такой степени надрался?! Три бутылки шампанского, но что для него, Романа Шапкина, этот кислый лимонад?

Шум воды…