Читаем Драконий день (СИ) полностью

Хозяин поместья, рингир Ойдир Биорс, радушно пригласил виконта оставаться столько, сколько ему будет угодно. Поместье было небольшим, но богатым. Отец старого рингира был морским капитаном на гномьем океанском корабле - из тех, что ходили на соседний материк Стайфарр за тамошними экзотическими товарами. Капитан Биорс успешно заботился о гномьих интересах, не забывая, впрочем, и о своих собственных. И в своё время сумел так порадовать юнгиродского короля шоколадом, кофе, паутинным шёлком и разными экзотами от серпентесов, что получил сначала личное дворянство, а после и право передать его потомкам. Его сын Ойдир с морем не ладил, предпочтя прожить спокойную и обеспеченную жизнь в своём уютном поместье. Ойдир сделал довольно удачные вложения в океанскую торговлю, что гарантировало пусть небольшую, зато стабильную выгоду: гномьи предприятия никогда не прогорали. Разумеется, Ойдир сумел бы многократно увеличить унаследованное состояние, если бы лично плавал за океан, однако странствия были ему решительно не по вкусу. Его сын пошёл в деда, и сейчас отправился в своё третье плавание на Стайфарр в качестве второго помощника капитана. Со старым Ойдиром оставались жена и семнадцатилетняя дочь Сэнфия.

Итак, виконт отчаянно скучал, хозяева всячески старались развлечь страдальца беседами и даже музицированием. Очевидно, от скуки всё и случилось: проведя в обществе юной Сэнфии несколько восхитительных часов, Нэрбис вообразил, что влюблён. Ему едва сравнялось двадцать, он был пылок, решителен и привык получать всё, что пожелает. К несчастью, девица была слишком добродетельна, и единственным способом получить желаемое оказался брак. Виконт к тому времени дошёл до такой стадии влюблённости, когда ему казалось, что сия любовь обречена быть вечной и что он решительно не может вообразить себе дальнейшей жизни без тихой, нежной, золотоволосой девушки с ласковыми серыми глазами.

Вторым несчастливым обстоятельством было то, что рядом с виконтом не оказалось умудрённых опытом советчиков, которые отговорили бы его от столь опрометчивого шага, как женитьба на девице не своего круга. Родители виконта уже скончались, а герцог наслаждался собственным семейным счастьем и не вмешивался в дела кузенов. Узнав о скоропалительной женитьбе Нэрбиса, его светлость ограничился письмом, в котором сдержанно высказал своё неодобрение, но и только. Всё равно поделать ничего уже было нельзя.

Родители Сэнфии, надо сказать, тоже не слишком одобряли этот брак, несмотря на титул и высокое положение жениха. Однако они видели, что их дочь полюбила Нэрбиса, и это обстоятельство оказалось для них решающим. Через декаду после знакомства брак виконта Ниараса и Сэнфии Биорс был зарегистрирован мэром ближайшего городка: ждать долее Нэрбис не соглашался.

Родители давали за Сэнфией солидное приданое, вдобавок она получила неплохое воспитание, была нежна, послушна и ласкова, к тому же проявила редкостную твёрдость в вопросах добродетели, что и позволило молодому человеку считать, что девушка станет превосходной супругой для него. Увы, влюблённый виконт по молодости лет не учитывал такую мелочь, как весьма сомнительное происхождение Сэнфии, а следовало бы. То, что позволено простому рингиру, ну на крайний случай барону, никак не приличествует виконту, представителю древнего рода и кузену одного из знатнейших людей Юнгира. Женитьба на внучке простолюдина, какого-то морского капитана и торговца!.. Высшее общество сей брак единодушно осудило, но, впрочем, возложило вину отнюдь не на кузена герцога Файханаса, а на провинциальную ловкачку, обманом окрутившую наивного влюблённого юношу.

Новоиспечённая виконтесса Ниарас встретила весьма холодный приём при дворе, когда виконт, как полагалось, представил свою супругу его величеству. Да и сама Сэнфия ужаснулась, поняв, сколь огромная пропасть пролегает между ней и теми, кто считался ровней её супруга. Прямодушие, искренность высказываний считались глубоко провинциальными и вменялись ей в вину. Общество было безжалостно и не прощало ни единого промаха юной виконтессы, будь то неумение разбираться в веяниях моды, незнание стихов любимого придворного поэта или непонимание двойного, а то и тройного смысла ''засахаренных гадостей'', высказанных нарочито участливым тоном.