Читаем Драконья гавань полностью

Элис сдавленно рассмеялась.

— Что ж, скрывал он их превосходно и продолжал это делать все годы нашего брака. Он так ловко жонглировал словами, умел сказать такой комплимент, что все за столом улыбались, радуясь за меня, и лишь я видела скрытую в его словах колкость. Всем остальным Гест показывал лишь красивый фасад. Перед друзьями и родными он разыгрывал внимательного, даже без памяти влюбленного супруга. Но со мной…

Она вдруг повернулась к старинному другу.

— Может, дело во мне, Седрик? Может, я слишком многого жду? Может, все мужчины таковы? Мой отец бывал иногда нежным, иногда веселым и всегда оставался добр к матери. Или он только притворялся перед детьми? А когда они оставались наедине, становился холодным, грубым и жестоким?

В ее вопросе звучало такое искреннее недоумение, такое смятение, что Седрику показалось, будто он перенесся в пору их детства. Тогда Элис порой задавала ему подобные вопросы, уверенная, что он старше и больше знает о том, как устроен мир. Не подумав, Седрик взял ее за руку и тут же поразился самому себе. Почему его чувства к ней мечутся, словно флюгер? Именно Элис, по большей части, и виновата, что он оказался в этом безрадостном месте, на этой унылой посудине, а теперь еще и связан накрепко со слабоумной драконицей. Как же он может испытывать к ней сострадание?

Может, потому что именно он, по большей части, и обрек ее на не менее безрадостный и унылый брак и накрепко связал с человеком, который испытывает к Элис примерно столько же приязни, сколько достается обычно паршивому псу?

— Гест не таков, как мы, — начал Седрик, подозревая, что никогда еще не был так близок к истине. — Я не знаю, любит ли он вообще кого-нибудь в том смысле, в каком обычно используют это слово. Гест, безусловно, ценит тебя. Знает, что в тебе заключена его надежда на рождение наследника.

Его запас уклончивых слов вдруг иссяк.

— Ох, Элис, — вздохнул он и снова приобнял ее за узкие плечи. — Нет. Гест тебя не любит. Он женился на тебе по расчету. Гесту нужна была жена, чтобы остепениться и обеспечить себе наследника. Его родители настаивали, чтобы он вел себя, как подобает порядочному сыну торговца. И благодаря тебе он мог соответствовать образу, не меняя прежних привычек. Прости меня. Он тебя не любит. И никогда не любил.

Седрик ожидал, что Элис снова разразится рыданиями. Он был готов утешать ее, как только сумеет. Но никак не думал, что она вдруг выпрямится и расправит плечи. Она тяжело вздохнула, но на глазах не выступило ни слезинки.

— Что ж, — пару раз шмыгнув носом, ровным тоном заключила она. — Значит, вот оно как. Как я и ожидала. Наверное, этого я и заслуживаю. Я заключила с ним сделку. И не устаю себе об этом напоминать. Может, теперь, услышав подтверждение из твоих уст, я поверю в это всем сердцем. И тогда решу, что мне с этим делать дальше.

Это звучало опасно.

— Элис, дорогая, вряд ли ты можешь что-нибудь предпринять. Только извлечь из своего положения наибольшую пользу. Вернись домой. Веди респектабельную жизнь. Продолжай свои занятия, добавь к своим записям все, что узнала в этом походе. Заведи ребенка или даже нескольких. Они будут любить тебя, как ты того и заслуживаешь.

— А я со всей любовью обреку их на такого отца, как Гест?

На это Седрик не нашелся с ответом. Он попытался представить Геста в роли отца — и не смог. Дети и едкий юмор не сочетаются друг с другом. Изящество и вопящие младенцы? Надменная усмешка и пятилетка, дарящий папочке цветок? Седрика передернуло от одной мысли. Элис права, медленно признал он. Может, Гест и хочет ребенка, и нуждается в нем для продолжения рода. Но Геста в роли отца не нужно ни одному ребенку. И ни один ребенок такого не заслуживает.

Элис смахнула с покрасневших щек слезы.

— Что ж. Я не вижу выхода из своего затруднительного положения. Я обещала быть ему женой, делить с ним ложе, родить ему ребенка, если смогу. Я дала слово. Да, это была скверная сделка, но что мне делать? Подняться вверх по реке и исчезнуть навсегда?

В ее вопросе угадывалась едва ли не надежда, как будто Седрик мог одобрить подобную дикую фантазию.

— Это невозможно! — невольно вырвалось у него.

Элис ведь не могла знать, что он отвечает и на собственный вопрос. Седрик хотел сбежать почти так же сильно, как и она. Но в Дождевых чащобах им не место. Как бы непросто им ни жилось дома, здесь они чужие. Пусть он часто говорил себе, что не может вернуться, Седрик отчетливо сознавал, что не может и остаться здесь.

Элис понурилась, глядя в пол, почти как если бы потеряла там что-то. Когда она снова подняла на него взгляд, на ее обветренных щеках полыхал темный румянец.

— Я заходила к тебе в каюту, пока тебя не было. Когда задумывалась о том, что ты мог утонуть и мы никогда больше не увидимся. Мне было так стыдно, что я плохо о тебе заботилась. Я представляла себе сотни жутких вещей, которые могли с тобой случиться, как ты погиб или лежишь где-нибудь раненый, страдающий и одинокий.

Ее взгляд блуждал по лицу Седрика, задерживаясь на синяках.