Когда я о них думаю, а я часто о них думаю, представляю себе, что Владка и ее любимый именно там, в той самой сказочной стране, где чурочки силой фантазии превращаются в белые океанские лайнеры и где в бесчисленном количестве растут большие кисло-сладкие яблоки с тонкой кожурой. И где, если задумал что-то хорошее, оно мгновенно сбывается.

Глава девятая

Василина

Надо рассказать, как они познакомились… Вообще, можно ли назвать это знакомством? — не знаю, не знаю. Это как будто кто-то, кто главней всех, чье ремесло создавать неслучайности, решил свести их в одном месте. Причем Владку, бестолковую и растерянную, он вел за руку, а Василина просто знала, кто к ней в тот день придет, и спокойно, тихо и радостно шла навстречу.

Я уже говорила, что Владка Павлинская никогда не любила это вот: туристы, походы, шум, изгиб гитары желтой, или там с рюкзаком или веслом куда-то тащиться, сидеть у костра, выпивать. И уже потом, ну уже почти тогда, когда было поздно, да и нельзя было менять дорогу, Василиной указанную, последнюю в жизни Владки дорогу, она вдруг отчетливо поняла, что все эти горластые бойкие компании с рюкзаками, гитарами и палатками — это что-то с самими горами совершенно несовместимое и им, горам, совсем ненужное и даже опасное. Что это все забава и потеха, а в горах этого нельзя. Вообще она никогда не думала, что горы ее так затянут. Горы, вечные, мудрые, терпеливые. Ну да, терпеливые… «Так то до поры до времени», — как сказала однажды Василина.

Ну вот…

Владка приехала в Вижницу, в маленький городок в горах, поступать в художественное училище. Нарисовала на экзамене кувшин, шар и еще что-то, ни на что особо не рассчитывая, уехала домой и вскоре, к своему удивлению и радости, получила приглашение на учебу.

Приехала, устроилась на квартиру к тетке Марии, огляделась кругом и стала проситься: пойдем да пойдем к ворожке, ну пойдем, титка Мария. А та, уже очарованная своей новой квартиранткой, отнекивалась да отказывалась, а потом сказала, ну ладно — «в той четвер пойидемо до нашои бабци троюриднойи», то есть в следующий четверг поедем к нашей троюродной бабушке.

И поехали. Сначала «Икарусом», потом — каким-то довоенным пузатым ворчливым коротеньким автобусиком, где дверь входная единственная закрывалась водителем с помощью длинной трубки-ручки, потом поймали попутный «уазик», еще пешком долго шли. Пришли на самый край села, в самый кут (то есть угол), и стали в гору подыматься, и пришли в одинокий двор под нависающей скалою — хата открыта, двери распахнуты, вокруг листья нападали желтые, сухие, кошка Ватралька (Ленивица) умывается на порожке, а никого нету. Мария кинула Владке:

– Тут зачекай.

А сама пошла бабцю искать.

Владка посидела на пороге, кошку погладила, бусики коралловые свои потеребила от скуки чуть-чуть, потом встала, потянулась устало — дорога-то длинная, извилистая, утомительная, душная, вышла со двора и пошла медленно по грунтовой дороге. Там сразу за хатой, чуть пройдешь — уже каминня (скалы), горы и лес. И вот видит Владка, из лесу, с горы — вниз, идет древняя старуха и тянет за собой длинное тонкое бревно. Один конец бревна она уложила в борозду, проделанную водой, часто во время дождей и таяния снегов стекающей с вершин, а второй конец на плече придерживает. И вроде как этот сухой ствол сам потихоньку с горы и съезжает. Владка аж ахнула. Говорит, бабушка, ну что вы, это же тяжело.

А старуха остановилась. Глаза блестящие, черные, и голос молодой звонкий, говорит: (прямо как в сказке — Владка потом рассказывала, о, как она умела рассказывать!):

– А йаа… То е такэ життя… Якщо б була молода, то узяла б коныка выкохуваты. А зарэ — сама.

Это и была та самая Василина.

Тут обязательно надо отступление сделать. Вот это вот «выкохуваты». Мне до слез жаль, что русскоязычный читатель не поймет восхитительной глубины прекрасного этого емкого слова.

Кохаты — это не просто «любить». А выкохуваты коныка — это значит, принять жеребенка как дитя свое, ночей не спать, жалеть, кормить-поить, выгуливать его в лугах, учить всему. Чистить, гладить, говорить ему слова нежные, добрые и — главное — хвалить за все: за смекалку, сноровистость, понимание, силу и красоту. И уже тогда только «выкоханый огер», то есть конь, становится верным товарищем.

Вот уже больше пятнадцати лет, когда я вижу что-то интересное и необычное, прекрасное или смешное, забавное или печальное, первая мысль — надо Павлинской рассказать, сейчас позвоню, позову ее в гости, она приедет, я сварю кофе, и мы сядем… И только тут предвкушая, КАК я ей это расскажу, какими словами, как мы будем потом это обсуждать, я вдруг понимаю, что… И ведь десять лет уже. А не могу привыкнуть.