Читаем Дракоморте [СИ] полностью

Для Йеруша Найло посёлок волокуш — тоже большая надежда. Надежда наконец найти проводника, который не будет смотреть на него тупым взглядом в ответ на вопрос о дороге к кровавому водопаду, а просто возьмёт и отведёт туда изнывающего от нетерпения учёного-гидролога.

***

В посёлке Четырь-Угле всегда шумно, с рассвета до заката что-нибудь происходит, двигается, ходит, взлетает, верещит, суетится, негодует, переговаривается, падает, снова верещит и суетится. Оживлённее всего — у перекати-дома и всех четырёх поворотов на Большучие Тропы.

— Ты какой ебельмании дорогу загородил, гейхера ломаная! — заходится человек-торговец, сидящий верхом на гружёном тюками волочи-жуке.

— Бабка твоя гейхера, твою опунцию! — вопит в ответ полунник-возница и трясёт кнутом над спинами тягловых гусениц.

Неслись по посёлку волокуш храмовые гимны, спотыкались о стены домов, вязли в порывах ветра, разрывались звуками других голосов, скрипом повозок, шуршанием листвы. Воздух Старого Леса, живущий в этом посёлке, не хотел впускать в себя храмовых гимнов, не хотели их волокуши, приезжие люди и эльфы в перекати-доме, не желали слушать храмовых гимнов кряжичи, сливы и барбарис в подлеске.

Жрецы и жрицы славили отца-солнце, и слава эта вязла в нижних ветвях деревьев, прибивалась к земле пушистой пылью, рассыпалась по пути к другим людям, эльфам, полунникам, волокушам, и ушей их достигали только отголоски сказанных слов. Никто и ни разу не остановился возле жреца, чтобы послушать гимн. На жрецов и жриц, желавших прочитать проповеди, нападал сухой кашель, сиплость голоса, неуёмное свербение в носу или что-нибудь ещё безобидное, но страшно мешающее читать проповеди с серьёзным лицом, потому проповеди оставались непрочитанными. Однажды Ноога не отступила и продолжила исторгать из себя историю про лесную башню и воина-мудреца, при этом старательно борясь с настырными приступами зевоты, — и тогда ей в глаз врезалась жирная мошка. Пока мошку доставали из-под века, Ноога истекала слезами, глаз её краснел, в нём лопались мелкие сосудики, а вокруг век наливался нешуточный отёк, словно от укуса пчелы. После этого жрецы утратили проповедническое рвение и снова стали напевать гимны, которые вязли в воздухе и не достигали ушей старолесцев, терялись за голосами других людей и нелюдей, приезжих и местных, безостановочно снующих туда-сюда, орущих, хохочущих, ссорящихся.

— Куплю перья, куплю перья!

Толстая волокуша-стригуха каждый день появлялась неподалёку от дозорного загона, на полпути между ним и храмовыми шатрами. Стригуха приходила незадолго до полудня, вперевалку, колыхая большим животом под свободным цветастым платьем. Оглядывалась с видом хозяина, который вернулся домой и жаждет узнать, что плохого тут натворили в его отсутствие. Расставляла на облысевшем пятачке земли табуретики, тазики, раскладной столик с ножницами, расчёсками для волос, щётками для перьев, небольшими фляжками и коробками, мягкими тряпочками. Шла к колонке у дозорного забора и, отдуваясь, накачивала в тазик воды, повязывала поверх платья застиранный фартук, упирала в бока голые толстые руки и раскрывала крылья пошире — вот она, стригуха, готовая к работе. До самого заката будет причёсывать, подравнивать, укладывать волосы, смазывать их составами из банок и фляжек — составами для роста и против роста, выпрямляющими и завивающими, дающими блеск, гладкость и въедливый запах мяты. К стригухе приходят и местные, и приезжие. Она одинаково приветливо встречает каждого и с каждым делится новостями, сплетнями, своими важными соображениями обо всём, что происходит вокруг. Когда череда желающих постричься иссякает, стригуха стоит перед своим столиком, сложив руки на животе под фартуком и выкрикивает:

— Куплю перья, куплю перья! Маховые, пуховые, самовыпавшие, нестриженые!

Бой-жрица Рохильда смотрит на стригуху с тоскливой злобой в глазах — словно стригуха заняла место, отведённое Рохильде.