Читаем Downшифтер полностью

Еще месяц назад я при тех же обстоятельствах и в лучших традициях маркетинга продал бы ему товар, вручив в качестве подарка от фирмы еще одну историю, не востребованную оптовиками, и еще одну с истекшим сроком годности, и оставил бы его со счастливым лицом и в недостаточно ясном понимании того, за что же он мне так приглянулся. И потом он ходил бы ко мне за этими историями снова и снова в надежде, что я ему еще что-нибудь расскажу из того, чем не интересуется разборчивый покупатель, но ему забесплатно пойдет и такое. Но сегодня был не тот случай. Я сдавал товар по отпускной цене или сбрасывал ее вовсе, когда обнаруживались дефекты. И об оставленной под присмотр домового квартиры на Кутузовском рассказал, и о полутора миллионах долларов на счете, и о домике в Серебряном Бору, и о проданном «Кайене». Теперь священник знал и о моих кривотолках с распоясавшимся инженером, и кто ждал своей очереди в туалет в поезде. Мой ангел-хранитель не знал обо мне, верно, столько, сколько теперь знал отец девочки, в которую я был… да чего уж там — влюблен!

Уже после того, как нас благословили, я счел нужным не таить о себе правды.

— Батюшка, не хочу портить о себе впечатление, но вынужден сообщить вам одно неприятное известие! Моя частная жизнь — не образец поведения благочестивого христианина. Я вынужден часто выпивать по делу и без дела, так — как под плохое, так и под хорошее настроение. Я ругаюсь матом. Но это не самое страшное… Меня часто мучит желание убить собаку, лающую на меня, более того, мне иногда хочется убить и ее хозяина. Моя жизнь даже вдали от логова дьявола содержит все перечисленное, и если вы думаете, что я буду заниматься всем этим в присутствии дочери священника, то вы шибко заблуждаетесь. Однако прошу вас учесть, что я предельно честен и мои чувства к Лиде — неподдельно чисты. Вот, пожалуй, и все на прощание…

Говоря о том, что я предельно честен, я безбожно врал. Единственной правдой было только то, что я сказал. О чем я умолчал, отцу Александру знать незачем.

Он выслушал меня со всею внимательностью. Не проронив за время моей энергичной тирады ни слова, в конце он сказал примерно следующее:

— Если это были раскаяния искренние, стало быть, волею, данной мне господом нашим, я прощаю тебя. Лида сейчас переоденется, и вы отправитесь в путь немедленно. И да хранит вас бог…

Быть может, он сказал другими словами, но именно это.

— О чем вы говорили? — спросила Лида, едва мы вышли из церкви.

В стильной кожаной курточке, короткой юбке и коротеньких сапожках на невысоком каблучке она выглядела, как богиня. Глаза ее сияли, как покрытая утренней росой весенняя трава… кажется, я уже говорил об этом… губы… эти губы… они просто шевелились, когда она говорила, но мне казалось, что их трогает пальцами господь. Уж не знаю, что на меня напало, да только я, поняв вдруг, что присутствие рядом этой девушки совершенно несовместимо с предстоящими делами, глупо и беспощадно выпалил:

— Мы говорили о мухоморах, я стал усаживаться в поповскую «Волгу» с ключами в руках. Они мне были торжественно преподнесены хозяином машины. В жизни не видел такой убогой машины.

Сердце мое дрожало и неумело перевертывалось. Если бы оно любило ранее и имело опыт в подобных делах, то, наверное, знало, как себя вести. Но сейчас, изведав новые ощущения, оно переворачивалось и тревожило меня.

— Ты… любишь меня? — спросила она, усаживаясь впереди так, что я не мог не заметить, насколько очаровательны ее ноги от сапожек до резко поднявшейся вверх юбки.

Это просто невыносимо. Одно дело — говорить это священнику, и совсем другое — девушке.

— Я тебя очень люблю.

Она навалилась мне на грудь и задрожала.

Первый опыт настоящей любви закончился тем, что у меня задрожали руки, ноги стали путать педали, а в голове случился ступор. То ли ехать, то ли не ехать… но целовать ее во дворе храма я не мог. В последний раз оглядев церковь и еще раз убедившись в том, что за все время мне не встретилось ни одного молящегося, я включил передачу и обнял Лиду. Так мы и доехали с ней до окраины города — в обнимку.

Восьмисот тысяч под кривой березой не оказалось. Как я и предполагал.

Лида сидела в машине и — я уверен — даже не предполагала, чем я занимаюсь у дерева с монтировкой в руке. Вернувшись, я улыбнулся ей, швырнул монтировку в багажник и сел за руль.

Кусая губы, я вспоминал последние слова бабки Евдокии. А еще мне на память пришла одна история из моей жизни, рассказать о которой будет уместно именно сейчас, а не потом.