Читаем Достоевский полностью

Федор Михайлович внешне не отличался от остальных каторжан. По воспоминаниям П.К. Мартьянова[47]: «Но сознанье безысходной, тяжкой своей доли как будто окаменяло его. Он был… малоподвижен и молчалив. Его бледное… лицо никогда не оживлялось улыбкой… взгляд имел угрюмый, сосредоточенный, неприятный, голову склонял наперед и глаза опускал в землю». Ф.М. Достоевский сторонился людей и мало с кем общался, даже с теми, кто старался облегчить его участь и помогал ему. И.И. Троицкий[48] трактовал подобное поведение припадками и расстроенностью нервной системы Федора Михайловича Достоевского. Врачи госпиталя не единожды помещали его в медицинское учреждение, чтобы он мог хотя бы немного прийти в себя. Там он получал отдых, сытный стол, чай и т. д. Даже писать Достоевский начал именно там, с разрешения И.И. Троицкого. А ведь это было самым страшным для Ф.М. Достоевского наказанием – запрет на писательство. Арестантам нельзя было иметь никаких письменных принадлежностей. Врачи госпиталя тайком приносили Достоевскому перо, чернила и листочки размером в одну восьмую часть тетрадного листа. И Федор Михайлович вел записи в «моей тетрадке каторжной» или, по-другому, «сибирской тетради», где фиксировал различные истории, диалоги, фольклорные моменты, свои наблюдения. Хранились листки тоже в медчасти у старшего фельдшера. Они в дальнейшем станут материалом для «Записок из Мертвого дома». Кстати, находясь в госпитале, Достоевский неоднократно ухаживал за людьми, наказанными шпицрутенами, и просил врачей относиться к ним с особой заботой и вниманием.

Но даже доброта лекарей не могла избавить Достоевского и других пациентов от царящей в госпитале атмосферы. В палате находилось 22 койки, там рядом друг с другом лежали чахоточные, психически нездоровые, венерические, после телесных наказаний и другие. А еще море клопов, засаленные, плохо пахнущие халаты, которые выдавались больным, тяжелый спертый воздух… И самое главное, смерть – сюда она приходила часто. Но даже тут арестантов не оставляли в покое. Регулярно приезжали следователи проверять тот или иной донос на тему: а не слишком ли хорошо живут каторжане, не послабляют ли им режим. Устраивали допросы и обыски. Однажды на заданный Ф.М. Достоевскому следователем вопрос, не делал ли он записей, находясь в остроге или госпитале, тот ответил: «Ничего не писал и не пишу, но материалы для будущих писаний собираю». – «Где же материалы эти находятся?» – «У меня в голове».

Ну а жили заключенные в переполненных казармах, в коих пол был настолько грязным, что запросто можно было поскользнуться и упасть. «Летом духота нестерпимая, зимою холод невыносимый… Спали мы на голых нарах, позволялась одна подушка…»[49] Одежда оставляла желать лучшего: некачественные полушубки не грели на морозе, сапоги имели «короткие голяшки»[50], что тоже не добавляло тепла. Меню арестантов не отличалось разнообразием: хлеб и щи, мяса в которых никогда не было видно, по праздникам – каша без масла, в пост – капуста с водой. В день на человека приходилось 9 копеек. На столь голодном пайке продержаться непросто, поэтому каждый кто как мог старался заработать. «Суди, можно ли было жить без денег, и если б не было денег, я бы непременно помер, и никто, никакой арестант такой жизни не вынес бы. Но всякий что-нибудь работает, продает и имеет копейку. Я пил чай и ел иногда свой кусок говядины, и это меня спасло»[51]. Конечно, острожники работали, и Ф.М. Достоевский не исключение. Писатель обжигал и толок алебастр. Суть процесса заключалась в том, что работники растапливали печь и клали в нее алебастр, а на следующий день после обжига раскладывали его по ящикам. И потом каждый арестант тяжелой колотушкой дробил алебастр в своем ящике. Кроме того, Достоевский в инженерной мастерской крутил большое точильное колесо, чистил снег на улицах города, штукатурил здания, работал на кирпичном заводе и т. д. Даже если вдруг его назначали по рекомендациям врачей или начальства на легкую работу, ему и там приходилось, как человеку неприспособленному, в несколько раз тяжелее. «Странно было бы требовать с человека, вполовину слабейшего силой и никогда не работавшего, того же урока (норма работы. – Прим. авт.), который задавался по положению настоящему работнику»[52].

В течение дня были постоянные конфликты, выяснения отношений, кражи, обыски со стороны начальства, регулярные побудки ночью. Здесь были клейменые лица, распухшие, истерзанные шпицрутенами[53] спины, невыносимая духота, всевозможные насекомые. Все делалось для того, чтобы запугать, сломать, оскотинить человека и заставить его забыть, что он вообще человек. «Те 4 года считаю я за время, в которое я был похоронен живой и зарыт в гробу… Это было страдание невыразимое, бесконечное, потому что всякий час, всякая минута тяготела как камень у меня на душе»[54].