Читаем Достигнуть границ полностью

Ну и второе, что, собственно, и привело меня к настойчивой потребности заняться успокоительными мантрами в виде вычислений какого-то произвольного уравнения. Филиппе стало плохо утром, и это несколько отличалось от ее обычной тошноты. В общем, я переволновался, и, передав жену Лерхе, банально сбежал сюда, чтобы попытаться успокоиться.

— Государь Петр Алексеевич, князь Долгорукий просит принять его, — Голицкий тихонько вошел в кабинет, прикрыв за собой двери.

— Я просил гнать всех в шею, и к Ивану это тоже относится, — я бросил перо на стол, прямо на незавершенное решение уравнения и скрестил руки на груди.

— Но, государь Петр Алексеевич, князь Долгорукий завтра выезжает вместе с семьей, чтобы проверить готовность кораблей, и отправляться в путь, пока осень не вошла как следует в свои права, — черт, я и забыл совсем, что Ванька завтра отчаливает. Нет, пока он не отчаливает, но готовность все тщательно проверить самому, мне определенно нравилась.

— Я совсем забыл, — повторил я мысли вслух, затем резко встал и подошел к окну. За окном два арестанта на общественных работах в это время расчищали прогулочные дорожки, недобро при этом поглядывая друг на друга. Ну вот, а кто-то говорил, что совместный труд может привести к определенному, если не сближению, то по крайней мере к выражению нейтралитета. Только вот получается, не в этот раз. Покачав головой, не отводя взгляда от Митьки и Волконского, я негромко добавил. — Ну что же, зови, потому как незнамо никому, встретимся ли мы вновь когда-нибудь или уже нет.

Ванька зашел в кабинет совершенно бесшумно. Я скорее почувствовал его нахождение у себя за спиной, чем услышал. Некоторое время мы молчали. Я все это время наблюдал за Волконским и Митькой. Вроде бы дальше словесной перепалки дело не заходило, и я решил обратить внимание на Долгорукого.

— Ну что, Ваня, собираешься? — спросил я, обернувшись к нему. Мы стояли друг напротив друга, вроде бы так близко и одновременно так далеко. А ведь когда-то юный Петр не мог и дня прожить без друга закадычного, даже, когда Ванька ногу сломал однажды, сидел возле его постели как самая преданная сиделка, или, скорее, собачонка, никому не нужная, к которой только этот довольно противоречивый экземпляр проявлял участие. В какой-то мере я понимаю Петра, ребенку нужно чувствовать себя нужным, а это получалось в то время только у Долгорукого. И вот ведь какой поворот судьбы, как только наступила опала и отдаление от себя провинившегося князя, так практически сразу же с него отлетела вся эта шелуха первого фаворита и он стал едва ли не лучшим представителем «России верных сыновей». С другой стороны, он был жив, потому что Анька в моем мире не дала ему шанса себя раскрыть. А я, получается, дал.

— Собираюсь, государь Петр Алексеевич. Вот зашел попрощаться, да спросить, нет ли каких заданий для меня, а то сам-то в последнее время никак не хочешь что-то мне передавать, но тут понятно, заботы, да еще весть о скором наследнике подоспела, — обиделся он, что ли, что я его игнорирую? Вот только я не игнорирую, мне просто некогда с ним сюсюкаться. То, что для Шереметьева нахожу это время и мы проводим обязательные спарринги ежеутренние, дабы, несмотря на ранение, смог он себя защитить, то друг он мой, чуть ли не единственный. А другом остался, потому как за все это время ничего не потребовал и даже не попросил. Даже Варю свою сам добивался без моего участия. Ну не считать же участием ту шалость откровенную со сватовством? Там уже все решено практически к тому моменту было.

— Что же так резво засобирался? На свадьбу Петькину остаться не хочешь?

— Хочу, государь, и Наталья хочет, шибко хочет, но свадьба на начало октября запланирована, а море ждать не будет. Не хочу рисковать понапрасну.