Читаем Дороги, ведущие в Эдем полностью

Кладбище вовсе не являло собой картины покойной и отрадной, по правде сказать, оно наводило жуткое уныние: акры мглистых камней, усеявших скудно поросшее травой открытое плато, начисто лишенное тени. Беспрепятственный вид на Манхэттен скрашивал местность наподобие театральной декорации, Манхэттен маячил позади могил, словно надгробный памятник здешним тихим насельникам, вышедшим в тираж бывшим горожанам. Совокупное зрелище побудило мистера Белли, которого профессия налогового бухгалтера приучила наслаждаться иронией, какой бы садистской она ни была, улыбнуться и даже захихикать, но, господи боже! — смекнув подоплеку, он содрогнулся, и всю жизнерадостность, которая несла его по утоптанным, посыпанным гравием кладбищенским дорожкам, как рукой сняло. Он замедлил шаг, потом остановился вовсе и подумал: «Лучше бы сводил Морти в зоопарк» (Морти был его внуком трех лет от роду). Однако не пойти дальше значило бы проявить хамскую злопамятность, да и зря он, что ли, на букет потратился? Бережливость вкупе с добропорядочностью помогли мистеру Белли воспрянуть, и вот, тяжело отдуваясь от спешки, он наконец склонился, чтобы воткнуть нарциссы в гранитную урну, приютившуюся на шероховатой серой плите, где готическим шрифтом была высечена надпись, заявлявшая, что:

1901–1959

в прошлом

ПРЕДАННАЯ СУПРУГА АЙВОРА

И ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МАТЬ АЙВИ И РЕБЕККИ

Господи, какое же все-таки облегчение знать, что язык этой женщины наконец-то угомонился. Но как ни успокоительно было это знание, да еще и подкрепленное мечтами о новой, тихой холостяцкой квартире, оно не сумело снова разжечь внезапно потухшую радость бытия и ощущения собственного бессмертия, вспыхнувшие в нем, когда он вышел из дому. Сколько радости сулили ему и воздух, и предстоящая прогулка, и ароматы еще одной весны, вступающей в свои права! А теперь он сокрушался, что не надел шарф: коварное солнце светит, но не греет, да и ветер, кажется, разыгрался не на шутку. Подрезав нарциссам стебли для красоты, он пожалел было о том, что не может поставить их в воду, тем самым отсрочив их гибель, но потом махнул на цветы рукой и повернулся, чтобы уйти.

И наткнулся на какую-то женщину. Почему-то он не заметил ее раньше среди немногочисленных посетителей кладбища, и подошла она совсем неслышно. Не уступая ему дорогу, она мельком взглянула на нарциссы, затем ее глаза, смотревшие из-за очков в металлической оправе, снова обратились к мистеру Белли.

— Мм… Родственница?

— Жена, — ответил он, испустив вздох, будто подобные звуки были чем-то обязательным.

Она тоже вздохнула, чудной это был вздох, в нем явно слышалось удовлетворение.

— Ой, извините.

Лицо мистера Белли вытянулось.

— Бывает…

— Горе-то какое.

— Да.

— Надеюсь, она не долго болела? Не сильно маялась?

— Н-н-нет, — протянул мистер Белли, переминаясь с ноги на ногу. — Умерла во сне. — Повисло неудовлетворенное молчание, и он прибавил: — Сердце.

— Ну и ну. Мой отец так же умер. Совсем недавно. У нас с вами есть нечто общее. Нам есть, — произнесла она жалобным голосом, от которого ему стало не по себе, — о чем поговорить.

— …представляю, каково вам.

— По крайней мере, они не страдали. Это такое утешение.

Бикфордов шнур терпения мистера Белли уже догорал. До сих пор, как и подобает, мельком взглянув на собеседницу, он смотрел долу, изучая ее туфли, из тех грубоватых и прочных, так называемых практичных туфель, что обычно носят пожилые дамы и сиделки.

— Огромное утешение, — подтвердил он, совершая сразу три действия: поднимая взгляд, притрагиваясь к шляпе и делая шаг вперед.

И снова женщина не двинулась с места. Словно работа у нее была такая — не дать ему уйти.

— Не подскажите ли, который теперь час? Часы-то у меня старенькие… — объявила она, смущенно похлопав по какому-то диковинному механизму, застегнутому на ее запястье. — Мне подарили их в честь окончания школы. Поэтому они теперь плохо ходят. Очень уж старые. Но на вид довольно симпатичные.