Читаем Дорога за горизонт полностью

Неделю мы шли на юг, переправляясь через бесчисленные речки, пока не открылся перед нами холм Бели-Бели во всей красе. Он был совершенно таков, как описывал старик-негр из деревни Ма-Дибдо; это тем более удивительно, что, если верить рассказам апакелле, никто из ныне живущих туземцев в глаза его не видел. Очень правильной конической формы, он высится на образованном аллювиальными отложениями на берегу крошечной речки, – что, несомненно, свидетельствует о его естественном происхождении. Лес, сплошным ковром укрывающий берега, отступает от него шагов на полтораста, образуя почти правильный круг, прорезанный речкой. Внутри круга растут лишь травы да редкие кустарники.

Начальник экспедиции вне себя от радости; с утра он бросился размечать место под раскоп. С ним повсюду ходит мадемуазель Берта; интерес этой дамочки к нашим делам удивителен. Несмотря на мои опасения, господин Семёнов открыл ей то же, что и мне – удивительно, что неуместное в такой ситуации влечение способно сделать с умным, но увы, немолодым мужчиной!

Казачкам холмик не понравился; кондуктор Кондрат Филимоныч и Кабанга полностью с этим согласны. Да и у меня он вызывает неприятные чувства; в чем дело понять не могу, а только не нравится, и всё! Кабанга вовсе решил ночевать бы в лесу, откуда не видно подозрительного возвышения. Забайкальцы сразу прозвали поляну с холмом «чёртовым урочищем» и стараются лишний раз не приближаться к нехорошему месту.

Но – придётся; нам предстоит провести в «чёртовом урочише» не одну неделю. В полдень распаковали шанцевый инструмент, а с утра заготавливаем в лесу нетолстые брёвнышки под крепи. Итак, мне суждено превратиться в копателя и археолога, надеюсь, ненадолго – не хочется терзать ладони рукоятью заступа или мотыги. Но я человек военный; прикажут – и ложками раскопаем…

Писано какого-то (бог весть-какого) ноября, в стране Азанде, в Чёртовом Урочище, будь оно трижды неладно.»

* * *

Вконец умаявшийся Семёнов, сидел под полотняным навесом. Смена закончилась час назад; сейчас в раскопе маялись кондукто́р с Антипом. Работали они под чутким руководством Садыкова; самому поручику, по случаю недавнего ранения, за лопату браться не велено, что изрядно его смущает.

Руки нестерпимо ныли; неделя упражнений с лопатой, в его 45 с бо-ольшим гаком – это не шутки. Хотя, не стоит прибедняться, он уже давно не был в такой хорошей форме, как сейчас. Путешествие выгнало лишний жир из тела, струнами натянуло мускулы, выдубило кожу. Сейчас он смог бы дать фору многим своим тридцатилетним знакомым – из той, прежней жизни, в которой мобильные телефоны, пластиковые карты и автомобильные пробки. Стоит ли жалеть о потерянном рае? Пожалуй, нет – во всяком случае, пока не иссякнет запас антибиотиков и обеззараживающих средств в походной аптечке.

«Кажется, становлюсь романтиком…» – лениво подумал Олег Иванович, отгоняя назойливого москита. Кровососы досаждали умеренно – Кабанга отыскал кору какого-то местного дерева, и она, тлея на манер зелёных противо-комариных спиралей, неплохо отгоняла летучую мерзость.

Хотя, почему – «становлюсь»? Давно уже стал; откуда иначе эти жюльверновские путешествия? Два – за год, и впереди ещё полАфрики?

А если вот сейчас, с последним ударом мотыги появятся из-под земли какие-нибудь «Звёздные Врата», портал в иное измерение? Стоп-стоп, тормозим воображение, а то, пожалуй, накличешь – мало ли какие что оттуда повылезает? Нет, не всё так просто с этими «Скитальцами» – ни с того ни с сего на чужих планетах не прячутся, тем более, из-за абстрактной «потери интереса к жизни»…

Романтика, значит… а чем плохо? Плюнуть на весь мир, перекинуть через плечо карабин – и двинуть, куда глаза глядят, точно зная, что на карте много ещё белых пятен. И в глухом городишке, куда завтра придёт караван, нет ни «Макдоналдса», ни типовой, как обёртка от одноразового шприца, бензоколонки, ни офиса ЮПиЭс. Можно, дышать полной грудью, радоваться полной радостью – и ничегошеньки теперь не страшно, лишь бы в затвор «лебеля» не попал не вовремя песок.

«Гумилёвщина» – усмехнулся про себя начальник экспедиции. – «Так припечатывали литературные критики в моё время – «гумилёвщина». И это был приговор – не такой страшный, как «диссидентщина», но всё же, некое постыдное клеймо. И всё равно пропускали то здесь то там – строчку, строфу, абзац…