Читаем Дорога за горизонт полностью

Мы обошли огромную яму и приблизились к деревьям, желая немного минутку отдохнуть под сенью их крон. Но не успели мы войти в тень – как увидели нечто такое, что напомнило о самом мрачном круге Дантова ада. Черные скорченные тела лежали и сидели между деревьями, прислоненные к стволам, распластавшись в высохшей траве, полустертые в тусклом свете. Позы этих несчастных свидетельствовали о боли, безнадежности и отчаянии. Эти люди умирали медленной смертью, это было ясно. Они, по сути, уже не были человеческие существа – лишь черные тени болезни и голода в зеленоватом сумраке. В тени деревьев я постепенно различал различать блеск глаз. Потом, бросив взгляд вниз, я увидел около своей руки лицо. Черное тело вытянулось, опираясь плечом о ствол; дрогнули, приподымаясь веки, и на меня уставились тусклые ввалившиеся глаза; огонек, слепой, бесцветный, вспыхнул в них – и медленно угас. Я не могу сказать о возрасте этого страдальца – порой непросто определить его у обитателя Чёрной Африки. Я протянул ему кусок морского сухаря – чёрные пальцы медленно его сжали. Человек не сделал больше ни одного движения, даже не взглянул на меня. Я обратил внимание – на шее несчастного была повязана какая-то белая шерстинка. Зачем? Где он ее взял? Был это отличительный знак, украшение, амулет? Я знал, что бельгийцы запрещают неграм не только отправлять свои языческие культы – но даже и выполнять обеты Христовой веры; и всё же мне казалось, что белая жилка на шее этого бедняги имеет некоторое отношение к его религиозным чувствам.

Неподалеку от дерева сидели, поджав ноги, еще два существа – до того угловатые и костлявые, что напоминали бесов с картин больных разумом художников. Один их этих чернокожих, с остановившимся, невыносимо жутким взглядом, уткнулся подбородком в колено; сосед его опустил голову на руки, как бы измождённый невыносимой усталостью. Вокруг лежали, скорчившись, другие; всё вместе это напоминало изображение чумного города или избиения пленников. Мы застыли поражённые ужасом, и вдруг один из этих несчастных пополз мимо нас, извиваясь, как червяк, не в силах приподняться на руках. Он добрался на реки, напился – и уселся, скрестив ноги, прямо на солнцепеке. Некоторое время спустя курчавая его голова поникла, и человек заснул прямо у уреза воды, нисколько не опасаясь дожидающихся своего часа крокодилов. Наверное, он вовсе не ценил жизнь, данную ему от бога и превращённую другими людьми – называющими себя цивилизованными – в адские муки.

Не знаю, поймёшь ли ты брат Картошкин – такой безнадёжностью повеяло на меня от всего этого – как и от встреченной ранее процессии, где процессии, где раб и оборванец, поставленный чуть выше соплеменников, помыкает ими, и так униженными до последней крайности! Господи, просвети нас – неужели это тоже люди? И неужели мы, подобно им, способны под действием невзгод опуститься до столь же ничтожного состояния?

Но – во всяком мраке рано или поздно забрезжит лучик света. Ты не поверишь, братец Картошкин, но здесь, в самом центре Африки, на забытой богом и цивилизацией Центральной станции реки Конго, нашему начальнику посчастливилось встретить доброго знакомца! Им оказался немецкий инженер-путеец, работавший когда-то в России. Зовут его Курт Вентцель; Олег Иванович познакомился с этим господином в позапрошлом году в турецкой Бассоре при весьма драматических обстоятельствах.

Так вот, этот Вентцель уверяет нас, что на Центральной станции назревает кровавый бунт. Это неудивительно – если вспомнить о жестокостях, которые тут творятся. Герру Вентцелю доподлинно известно, что в окрестностях в ожидании мятежа скапливаются мятежные племена – негры мечтают предать оплот своих мучителей огню. Бельгийцы встревожены – повстанцев возглавляет какой-то местный Емелька Пугачёв, прославившийся кровавыми беспорядками в других областях Свободного государства Конго.

«Вам бы радоваться, – скажешь ты, – ведь повстанцы намерены сокрушить вашу темницу!» Ан нет – заняв станцию, негры перво-наперво предадут смерти всех белых и подвергнутпыткам тех, кому не посчастливится угодить к ним в руки живыми. И вряд ли мы доживём до того светлого мемента, когда эти несчастные поймут, что перед ними – такие же пленниики, жертвы тех же тиранов.

Да и не поймут они, скорее всего ничего; для них любой белокожий – лютый враг; право же, насмотревшись на то, что творят здесь слуги Леопольда, я этому нисколько не удивляюсь. Помяни моё слово, братец Картошкин – ещё не один десяток лет на берегах реки Конго будут взрастать ядовитые всходы из этих проклятых семян.

Нападения племён ожидают со дня на день; герр Вентцель (который и сам возмущается рабскими порядками, заведёнными на станции) как может, торопится с ремонтом пароходика. Это единственный транспорт, на котором можно покинуть обречённую станцию – и, сам понимаешь, дружище Картошкин, все надежды связаны сейчас с этой трухлявой посудиной. Не буду утомлять тебя прощаниями – но если господь не даст нам более свидеться, помяни, при случае, добрым словом своего старинного приятеля.