— Сестры говорили мне, что то же происходит со всеми, — сказал Оливер. — У них даже есть название. Синдром РА — реанимации.

— Они уже вас охмурили! — набросилась на него Шейла. — Они считают, что приручили вас. Я вижу, что вы пьете с ними кофе, ходите покупать сандвичи. На чьей же вы стороне в таком случае?

— О Господи, Шейла, — устало сказал Оливер.

Шейла глубоко вздохнула.

— Простите, Оливер. Простите меня. Я и сама не понимаю, что несу в эти дни.

— Забудем ото, — он потрепал ее по руке.

Через комнату прошел врач, и Шейла с надеждой посмотрела на него. Доктор не обратил на нее внимания и зашел в конференц-зал, где обычно собирались все медики, чтобы обсудить отдельные случаи и выслушать указания.

— Он выглядит сущим скелетом, — тихо сказала Шейла. — Все кости на лице видны. Невозможно представить, что такие руки, такие сильные мужские руки, смогли так быстро высохнуть. Похоже, что он теряет по пять фунтов в день. Словно постепенно исчезает у меня на глазах.

Глава двадцатая

Четверо в масках тащили его в пещеру. И хотя не было сказано ни слова, он знал, что глава их — Заловски. Пещера, высеченная в скале, была обширной и вместительной, с высокими сводами. Он не шевелился. Очутившись в пещере, увидел вырубленный из камня саркофаг, предназначенный для него, и понял, что похоронят его не в одиночестве. Прислонившись к стене, казавшаяся очень высокой, с гордой королевской осанкой, закутанная в ниспадающую розовую мантию, с рассыпанными по плечам волосами, освещенная багровым светом, неподвижно, как мертвая, стояла его жена. Он только не помнил, как ее зовут. Коппелия была единственным именем, которое приходило ему на память, и он в раздражении повторял его снова и снова. Затем возникло имя Корнелия, но знал, что и оно неверно.

Почувствовав резкую боль в руке, он проснулся или почти проснулся. Пещера исчезла вместе с фигурой, залитой багровым светом, он вспомнил, что жену зовут Шейла, она жива. Он же преисполнен благодарности к неловким рукам доктора, который старается взять у него кровь из вены, а боль от уколов мешает спать. Это был тот самый доктор с всклокоченной бородой, которого он старался назначить капитаном судна, когда ему казалось, что они в плавании. Только сейчас Деймон не мог передвигаться по палубам, потому что недвижимо лежал внизу со связанными руками. По-прежнему перед глазами были неправильно идущие часы, которые обманывали его. Глупая попытка одурачить его, чтобы не спал. Попытался заставить себя почти разборчиво написать слово «спать» на желтом листке бумаги. Кто бы ни дежурил рядом с ним, первой его обязанностью было не давать ему спать. В глаза все время било яркое неоновое сияние. Он уже не помнил, как выглядит дневной свет.

Его постоянно тыкали иглами, чтобы взять или дать кровь. Вены были изранены, большинство врачей не могли сразу ввести иглу, его руки и ноги были в черно-синих кровоподтеках от беспрестанных попыток, и он от всего сердца проклинал доктора Цинфанделя, потому что всякий раз, как тот появлялся, то приказывал или брать у него анализ, или готовить переливание крови.

Казалось, что каждый, кто заступал на дежурство, получал право качать из него кровь или подсоединять трубки для внутривенного вливания, и он был искрение благодарен тем, кто с инстинктивным умением мог сразу же попасть в его измученные вены. К сожалению, он не знал их имен.

Объединенные отряды врачей все время проявляли к нему интерес, и каждый из них включал то одного, то другого специалиста из соответствующих паршивых медицинских учреждений или с кафедр. Врачи по его легким, его почкам, его горлу, куда были засунуты трубки в то место, где проводилась трахеотомия, по глубоким пролежням, которые надо было снова и снова промывать и перебинтовывать. Мочился он через катетер, не всегда успешно, и мечтал о том времени, когда с наслаждением позволит себе нормально помочиться и спокойно сесть на унитаз. Он был наг, и с ним обращались как с куском мяса, и он жил, если это вообще можно назвать жизнью, в ощущении постоянного унижения.

Сестры продолжали мять его грудь, чтобы он мог выхаркивать скапливающиеся сгустки мокроты в легких. Негр держался от него в стороне, но Деймон видел, что он шныряет по коридору, лишь дожидаясь своего часа. Деймон еще раз предупредил Шейлу о нем и написал ей умоляющую просьбу обратиться в полицию, пока не поздно.

Как-то днем или ночью он услышал отдаленный звук полицейской сирены и с торжеством подумал, что послание, переданное через жену, наконец достигло цели. Он видел, как засуетились врачи и сестры и бросились из помещения, оставив в нем только негра, который подошел к его постели и сказал:

— Они думают, оставив меня здесь, что я тут же покончу с тобой. Ошибаются! Но если вы, мистер, думаете, что вам удастся ускользнуть от меня, вы тоже ошибаетесь. — И тогда Деймон понял: черный человек — агент Заловски, внедренный в госпиталь, чтобы завершить начатое им гнусное дело.

Затем негр сел ему на грудь и стал прилаживать к голове провода и динамитную шашку.