Читаем Допустимые потери полностью

— Мы попытались успокоить его. Мы сказали ему, что прочитали книгу, но, прежде чем показывать ее издателю, над ней надо еще поработать, что в ней есть некоторые главы, трудные для понимания. — Оливер поднял свой стакан с кальвадосом, посмотрел сквозь него и прищурился, словно в этой бледно-золотой выжимке из яблок он мог найти какое-то решение дилеммы Гиллеспи. — Он радостно воспринял наши слова. Он сказал, что мы, его бедные друзья, погрязшие в житейской чепухе, конечно же, не могли воспринять его книгу, написанную для гораздо более прекрасных и тонких душ, которые будут обитать на этой земле через столетия. В сущности, он очень рад, что мы не поняли его книгу, в противном случае он бы решил, что его постигла неудача, а книгу его мы сможем понять, когда много раз умрем и возродимся в новом воплощении. Вся его тирада прерывалась взрывами хохота. Я оказываю вам честь, сказал он. Вы пророки моей божественной сущности. Передайте рукопись Чарльзу Бернарду, моему издателю, он тоже ощутит прикосновение божественной благодати, и вы навечно останетесь в анналах литературы. Затем он продекламировал целый сонет о том, что ни медь, ни гранит не переживут эти величественные ритмы.

— Роджер не говорил мне об этом ни слова, — сказала Шейла.

— Он никому ничего не говорил об этой истории и взял с меня клятву, что я буду держать язык за зубами. Он не хотел усугублять беду этого человека, рассказывая, что он окончательно свихнулся. Так что сейчас я говорю об этом в первый раз.

— А что Роджер сказал самому Гиллеспи?

— Что он мог сказать? — Оливер пожал плечами. — Он обещал, что сам передаст рукопись Бернарду следующим же утром. Затем очень мягко и тактично посоветовал Гиллеспи, что, может быть, ему имело бы смысл поговорить с психиатром. Гиллеспи с подозрением посмотрел на него. Психиатры в одной лиге с теми, сказал он, они выскабливают у писателей мозги и оставляют одни пустые черепа. Он посмотрел на часы на левой руке, затем на часы на правой и еще вынул из кармана третьи часы. Говорил он шепотом, словно посвящал нас в какой-то большой секрет. Подмигивая нам, он признался, что на одних время вашингтонское, на других московское, а на третьих — иерусалимское. Пора идти, сказал он, и не столько вышел, сколько, танцуя, покинул нас.

— Роджер в самом деле передал рукопись мистеру Бернарду на следующее утро? — спросила Шейла.

— Так он и сделал. Он всегда держит слово, даже по отношению к полным лунатикам. Бернард спросил его, что он думает о книге, и Роджер ответил: «Я воздержусь. Прочитайте ее сами». Через два дня Бернард нам позвонил. Он сказал, что книга совершенно неприемлема, так он и сказал — неприемлема. Человек он вежливый, а то мог бы сказать значительно больше. На следующее утро специальный посыльный вернул нам рукопись. Мы не имели представления, где живет Гиллеспи, он говорил нам, что у него есть много убежищ и он никогда не спит в одной постели две ночи подряд. Нам оставалось только ждать. Наконец Гиллеспи явился в контору. День был дождливый, но он был без шляпы и пальто и выглядел так, словно его только что вытащили со дна морского. Он попросил аванс. Когда Роджер объяснил ему, что аванса не будет и что он вынужден вернуть рукопись, Гиллеспи сначала воспринял это философски. У них есть глаза, сказал он, но они не видят. Затем его стали одолевать подозрения. Бернард оказался лицемерным другом, которого он переоценивал. Переоценил он и Роджера. Каббала, произнес он, всюду и всегда пускает свои дьявольские корни, но в день Страшного Суда это ядовитое дерево будет вырвано. Внезапно он стал говорить на псевдобиблейском языке. Он взял рукопись, которая лежала в картонной коробке, и вышел. Лило все сильнее, и если пройти два квартала под этим ливнем, рукопись в коробке просто превратится в размокшую массу. — Оливер допил свой кальвадос. — Еще? — спросил он.

— Нет, спасибо, — сказала Шейла. — Так и закончилась сага о мистере Гиллеспи?

— Не совсем, — ответил Оливер. — Примерно через неделю он снова пришел в контору опять просить аванс. С тех пор, как мы виделись, он, кажется, не брился и, должно быть, спал на скамейках в парке и в ночлежках, потому что одежда его превратилась в грязные лохмотья.