Читаем Домбайский вальс полностью

Тоська нашла бутылку, напялила на плечи тулуп, пахнущий овчиной, сунула ноги в подшитые валенки, обвязалась шерстяным вязаным платком и вышла наружу. Она протянула бутылку Лёхе. Тот, прервав работу, взял бутылку и, запрокинув голову, выпил оставшуюся в ней водку, громко глотая, двигая кадыком. Утёрся рукавом промасленной телогрейки, выдохнул злой дух и возобновил резку бочек. Тоська ушла восвояси. Грустная.

Солтан Худойбердыев направился в административный корпус, где была бухгалтерия. Там он нашёл бухгалтершу Зою, к которой испытывал нежные сексуальные чувства. У Зои была механическая пишущая машинка, и Солтан попросил её (не машинку, конечно, а Зою), сверкнув золотыми зубами, напечатать объявление. Зоя была красивая женщина, в соку, широкая в бёдрах и пухлая в груди. Она Солтану давно нравилась, но он не решался за ней грубо ухаживать, опасаясь её мужа Степана, кочегара из котельной, кулаки у которого были величиной и тяжестью, не соврать, с пудовую гирю.

Работа бухгалтерии была уже закончена по причине соответствующего позднего времени, с одной стороны, и безвременной кончины старенького дизеля – с другой. За окном ещё был день, но уже смеркалось, и в комнате было пасмурно и тоскливо. Поэтому на крюке висела керосиновая лампа «Летучая мышь» и горела подрагивающим уютным жёлтым лепестком, выпуская вьющуюся струйку копоти. Зоя надела дублёнку, повязалась мягким платком из серебрянки, сунула ноги, обтянутые красивыми фильдеперсовыми чулками, в валенки, и сказала Солтану:

– Захвати лампу.

И направилась из своей комнаты, где стояла, с горкой подушек в изголовье, застланная двуспальная кровать, на которую Солтан поглядывал с вожделением, в бухгалтерию, где не топилось. Солтан последовал за ней, разглядывая её со спины масляным взглядом. По потолку и по стенам метались тени. И чудились Солтану скрещенья рук, скрещенья ног. И сердце ныло. Зоя села к столу, вложила пачку листков бумаги, переложенных чёрной копиркой, в пишущую машинку, привычно сдвинула каретку вправо, раздался трескотный звук, как будто по расчёске провели медиатором.

– Диктуй, что надо писать, – сказала Зоя глубоким грудным голосом, от которого у Солтана побежали по спине мурашки.

Он посмотрел на неё с решимостью, подумав: «Эх, жаль она в тулупе! Схватил бы её сейчас за груди, повалил бы на пол и полюбил изо всех сил, честное слово!» Но, вовремя вспомнив кулаки Степана (так и убил бы его, собаку!), вместо того, чтобы наброситься с ласками на Зою, он взял себя в руки стал с подъёмом диктовать:

– Граждане туристы! Лыжники! Братья и сёстры, гости Домбайской поляны! Сегодня, после ужина, состоится общее собрание, посвящённое аварийной ситуации, возникшей на турбазе «Солнечная Долина». Собрание будет проходить в клубе.

– Всё? – спросила Зоя игриво.

– Всё.

– А подпись чья?

Солтан задумался. Потом сказал:

– Пиши: «администрация». И точка.

– Как ты здорово придумал концовку! – восхитилась Зоя, заведя глаза.

Солтан, с нерастраченным чувством плотской любви, забрал отпечатанные объявления и пошёл расклеивать их в наиболее видных местах. Потом повторил объявление, восхитившее его самого своей складностью, по матюгальнику в столовой во время ужина. Ужин был сварен ещё до аварии и хранил ещё в себе некоторое тепло, чтобы можно было его поглощать, не кривясь от отвращения. Солтана слушали с большим интересом. На некоторых обеденных столах стояли керосиновые лампы. Не сказать, что было светло, но и не сказать, чтобы была непроглядная темень. К привычному запаху задумавшейся квашеной капусты добавился жирный запах керосина.

– Интересно, что нам собирается сообщить Натан Борисович Левич, – сказал Иван Краснобрыжий, с язвительным подтекстом.

Академик Неделя, сидевший за одним столиком с профессором Брюхановым, сказал, проницательно поглядывая вишнёвыми глазками:

– Мне кажется, уважаемый Александр Христофорович, нам сегодня будет предложено завершить пребывание на Домбайской поляне. Это меня безмерно огорчает. И я, увы, не успею в полной мере освоить годиль.

Режиссёр Юрий Гаврилович Лесной, похожий на Пьера Безухова, сказал сидящему с ним рядом Порфирию, с грустью опытного человека:

– Ты слышал, Фирочка? Надо идти. Это похоже на конец.

Яков Маркович Кролик тяжко вздохнул, с усталостью души:

– О, Господи! Твоя воля. Не знаю, радоваться или огорчаться.

Один неизвестный пока читателю турист-лыжник, удачно скрывавшийся, пока издыхал старенький дизель, под откровенной фамилией Зиновий Перльштейн (все звали его не пошлым, набившим всем оскомину, Зямой, а ласково Зиной), произнёс голосом Юрия Левитана, загадочную фразу и в конце её многозначительно ухмыльнулся, скривив тонкие губы:

– Что день грядущий нам готовит?