Читаем Домбайский вальс полностью

Небесно-голубая поверхность лыж Тониса была так искусно отполирована, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Тонис говаривал, хвастаясь: я бреюсь, глядя в лыжи. Он был очень моложавый, высокий, гибкий и стройный. Одет с иголочки: восхитительные голубые брюки-эластик, с тщательно отутюженной навеки стрелкой; плотный красный свитер, поверх которого простёганная нейлоновая куртка; пухлые перчатки; шапочка-петушок; незапотевающие горнолыжные очки. На ногах блестящие ботинки с клипсами; вариант тренерский. Они отличались от спортивных моделей мягкостью вкладыша и при ходьбе поскрипывали.

Держался Тонис независимо, строго, с достоинством и даже как бы демонстративно равнодушно, сознавая своё неоспоримое превосходство перед «чайниками», которых ему приходилось обучать. Света украдкой поглядывала на Тониса с чисто женским интересом. Ей нравилось, что её ревнуют, и ей очень хотелось, чтобы дело дошло до дуэли. Но дуэль, увы, не в моде нынче. На плече у Тониса небрежно висели два новеньких бугеля, с помощью которых можно было цепляться за стальной канат подъёмника-волокуши.

– Без штормовки вас продует, вы можете простудиться, – подчёркнуто вежливо и чуть брезгливо предупредил он Лесного, не глядя на того.

– О, великий Тонис! У меня нет штормовки, – сокрушённо заметил Лесной, широко улыбаясь сопернику.

– Ничего, он жирный, – сказала Света.

– Моё дело предупредить. Надеюсь, вы сами достаточно взрослые люди, – сказал Тонис, обращаясь одновременно и к Свете, и к Лесному.

Сошли вниз по крутой деревянной лестнице. Ступени были буковые, им полагалось быть светлыми, но они потемнели от времени и истёрлись. Под ногами людей они постанывали, будто молили: эй, вы там наверху поосторожней, у нас кости болят от старости. А иногда весело поскрипывали, будто это был морозный снег. Вышли наружу через двойные дубовые двери. И чуть не задохнулись от дикого мороза.

– Тонис, – сказал Лесной, выпуская клуб дыхательного пара, – вчера мы с Петрушей из третьей палаты и с девочками из пятой шли по дороге вниз, на мосту через Аманауз нас встретили разбойники.

– Я знаю, – ответил Тонис кратко. Помолчав, пройдя часть пути, продолжил: – Сегодня их там не будет. Левич получил нагоняй от нагрянувшего из Ставрополя начальства и спрятал «святую троицу» на скотный двор. Точнее пока Машку. А Найда и Филька сами попрятались кто куда.

– У вас есть скотный двор? – удивился Лесной.

– А как же! – гордо ответил Тонис, как будто этот двор принадлежал ему. – Он спрятан глубоко в лесу, за турбазой. Там живёт мерин Ильич, корова Белка и две свиньи. У каждого вида своя закута или стойло. Мерин собственность Солтана, карачаевца без коня невозможно себе представить. Корова нужна для молока, а молоко для айрана. Айран живёт только в горах, на равнине бактерии задыхаются. Солтан летом заготавливает сено для Ильича и Белки на лугах Семёнов-Баши. Поросят откармливают тем, что остаётся в столовой после туристов. Их режут к главным праздникам: седьмое ноября и первое мая. Корову и свиней возят по весне к быку и хряку в Теберду.

– Фу! Тонис, мог бы при дамах эти подробности не афишировать, – возмутилась Света, нервно поправляя лыжи на плече.

– Ты же сама мне не раз говорила: что естественно, то общественно.

– Как ты сказал? – засмеялся Лесной.

– Что естественно, то общественно, – повторил Тонис.

– Изумительно! – Лесной даже остановился. – Надо будет запомнить.

И лыжники пошли дальше. Вскоре показался лыжный склон.

      Хороша страна Швейцария, хороши Варшава с Лондоном, хороша Германия. Хороша страна Болгария. Вот мы с вами и добрались, дорогой ты мой читатель, до лыжного катания. Хорошее дело, между прочим, зело стоящее и радостное. Похоже порою на счастье. Не зря об нём писал Владимир Ленин в своём прекрасном поучительном эссе (опубликованном, между прочим, в книжной прессе) соратнице по классовой борьбе, полюбовнице Инессе. «А на лыжах катаетесь? Непременно катайтесь! Научитесь, заведите лыжи и по горам – обязательно. Хорошо на горах зимой! Прелесть и Россией пахнет» Поначалу, пока идёт процесс обучения, бывает нелегко. Зато потом, когда научишься, такая радость обуревает, слов нет. Восторг нескончаемый!