Не опуская газету, я рассмотрел его краем глаза. У него огромные сморщенные руки с толстыми пальцами, они устало лежат на брюках, на вид он старше меня. Я посмотрел на его лицо и понял: бедный старый рабочий, из которого его работа выжала все соки. Мне стало жаль его. Если ты не умрешь через несколько лет, если выйдешь на пенсию, то окажется, что вся твоя жизнь прошла впустую. Он думает о чем-то своем, правда, не видно, чтобы он был чем-то недоволен, без дела рассматривает тех, кто ждет поезд на перроне напротив, он почти веселый. А потом я подумал: интересно, может, он задумал что-нибудь, может, он с ними в сговоре и все, кто на станции, разыгрывают меня. Меня охватил ужас. Но старик рабочий вдруг так зевнул, что я понял: он обычный дурень. Чего это я боюсь, пусть они меня боятся. Подумав так, я успокоился.

И тогда я почему-то решил, что смогу все ему рассказать, может, он даже как-то знаком с моим отцом, мой отец ведь много где бывает, да, я сын того хромого продавца лотерейных билетов, теперь я уже еду в Стамбул, в Юскюдар; я даже могу рассказать ему о Нильгюн, о наших ребятах и о том, кем они меня считают; видишь, эта газета, которую я сейчас держу, сейчас ни о чем не пишет, но ты знаешь, мне иногда кажется, что все это происходит из-за тех, кто хочет разыграть нас, но однажды я сделаю что-нибудь такое, что испорчу им их игру; да, я сейчас не знаю, что именно сделаю, но знаю, что я вас всех очень удивлю, понимаешь? И тогда обо мне напишет эта газета. А эти ничего не знающие о мире дураки, которые счастливы оттого, что у них есть работа, на которую они ездят каждый день, тогда тоже все поймут, немного удивятся и даже испугаются меня. И подумают: значит, мы ни о чем не подозревали, значит, все прошло впустую, значит, мы ничего не замечали. Когда придет тот день, обо мне не только газеты напишут, но и телевидение расскажет, и они всё поймут, вы все всё поймете.

Я задумался. Подходит поезд, я неторопливо сложил газету, спокойно встал. Потом заглянул в тетрадь по истории, исписанную Фаруком, немного почитал. Вот ерунда-то! История — для рабов, рассказы — для тунеядцев, сказки — для несмышленых детей, для несчастных, трусливых глупцов эта история! Я даже не стал ее рвать. Просто бросил в урну, стоявшую рядом со скамейкой. А потом, как все люди, которые обычно не задумываются о том, что они делают, я, как все, бросил сигарету на землю, даже не посмотрев на нее, и, не раздумывая, как вы, затоптал окурок ногами. Двери вагонов открылись: из вагонов на меня смотрят сотни глаз. Утром они едут на работу, вечером возвращаются с работы, утром едут на работу, вечером возвращаются с работы, утром едут на работу, вечером возвращаются с работы, несчастные, они не знают, ничего не знают! Они все узнают! Я научу их, но не сейчас; сейчас я — так уж и быть, как и вы, занятые люди, что едут утром на свою работу, сажусь вместе с вами в набитый битком поезд.

Как душно и влажно в вагоне от постоянно шевелящихся людей! Бойтесь меня, теперь-то уж бойтесь!

32

Я легла в кровать и ждала. Я лежала головой на подушке и ждала, что скоро, прежде чем уехать в Стамбул, они придут поцеловать мне руку, и поговорят со мной, и послушают меня. И вдруг растерялась: шум, доносившийся с первого этажа, совершенно стих! Я не слышу, чтобы кто-то переходил из комнаты в комнату, не слышу, как хлопают дверьми и открывают окна, я не слышу никаких разговоров, отзвук которых разносится эхом под потолком. И боюсь.

Я встала с кровати, взяла свою палку и несколько раз ударила в пол, но коварный карлик ведь тупица. Ударив еще несколько раз, я медленно вышла из комнаты, подошла к лестнице и опять позвала, надеясь, что теперь он не сможет сделать вид, что не слышит, и ему будет стыдно перед другими:

— Реджеп, Реджеп, быстро иди наверх.

Внизу ни звука.

— Реджеп, Реджеп, я тебе говорю.