Волчник повернула головку хронометра и замелькала у меня перед глазами – синхросок возвращал ее к реальному времени. Я потянулась к своему хронометру, но, прежде чем коснулась головки, рука Волчник дернула рычаг влево. Стазокамера вспыхнула, послышался звук, очень похожий на кашель.

Я сразу поняла, что Вилохвост погиб, – нормальное пробуждение куда менее драматично.

Принципы работы стазокамеры никогда меня не интересовали, понятна была лишь сама суть. Обитатель камеры находится в пузыре пространства-времени, отделенного от внешней среды микроскопически тонкой мембраной, как яичный желток в белке. Когда пузырь приближается к нормальному времени, прослойка между ним и внешним пространством-временем должна сжаться. Почти всегда именно так и происходит. Но изредка, особенно в старых и некачественных стазокамерах, «белок» ведет себя совершенно иначе – клеем пристает к содержимому пузыря. Тут же случается авария: пузырь рвется и выталкивает содержимое наружу, прижимая его к плотной мембране. Мы называем это лущением.

Так вышло и с Вилохвостом. На постамент посыпались части его тела вперемешку с обломками кресла. Волчник нагнулась и выудила из жуткой массы кусок лица. Больше всего он напоминал глиняный оттиск театральной маски, воплощающей страх, оттиск, который держали в печи, пока он не стал глянцевым.

– Ты поспешила, – посетовал Горчица, поднявшись со своего места. – Вилохвост мог рассказать нам больше.

Волчник ничуть не смутилась:

– Вилохвост рассказал все, что собирался. Вывод из стазиса он считал пустой угрозой. Единственным вариантом было рискнуть, что я и сделала.

– Мы потеряли пленного.

– У нас еще трое. Теперь можно показывать им пустую стазокамеру. Пусть видят, я не шутки шучу. – Она подняла кусок лица, словно победительница приз. – И на это пусть смотрят – наверняка узнают приятеля.

Волчник распинала останки Вилохвоста, чтобы не мешались под ногами, и шагнула ко второй камере. Вот ее рука легла на рычаг, чтобы снизить кратность сжатия времени до диапазона, в котором действует синхросок.

Часть четвертая

В один прекрасный день роботы-няньки посадили мальчишку на корабль, и больше в человеческой ипостаси я его не видела. Тогда я об этом не подозревала – я думала лишь о Палатиале и об очередном раунде длинной игры. То была моя последняя встреча с графом Мордексом.

Мне исполнилось тридцать пять, но это по обычному исчислению. По всем объективным параметрам я оставалась девчонкой лет одиннадцати-двенадцати. Развитой не по годам, со взрослым багажом воспоминаний (пусть даже однообразных), но все равно девчонкой. Через три с половиной десятилетия после моего рождения опекуны и наставники решили, что я могу развиваться естественным образом. Меня вызвали в кабинет мадам Кляйнфельтер и попросили закатать рукав. Чуть ниже локтевого сгиба прощупывалась маленькая припухлость. Мадам Кляйнфельтер приложила к ней тупой стилус, мне стало щекотно – и все. Припухлость исчезла – биоаппарат, который удерживал меня в заданном возрасте, извлекли из моего организма.

Никаких перемен я, разумеется, не почувствовала, но часы, стоявшие годами, снова пошли.

– Почему сейчас? – спросила я.

– Когда ты родилась, мы не планировали долго держать тебя в таком состоянии, – начала мадам Кляйнфельтер. – Мы думали о небольшой приостановке – сейчас на Золотом Часе это обычная практика. Почему бы не продлить детство, если впереди целых двести лет? Но растягивать препубертатный период на тридцать пять лет неслыханно даже по нынешним меркам. – Мадам Кляйнфельтер отложила стилус и переплела толстые сморщенные пальцы, как нередко делала во время занятий. – Абигейл, так просила твоя мать в пору просветлений. Доктора убедили ее, что она поправится, хотя, может, и не скоро, через несколько десятилетий. Вот она и решила замедлить твое развитие, чтобы, выздоровев, насладиться твоим детством. Разумеется, тебя могли заморозить, только она не пожелала. Во время просветлений ей хотелось наблюдать за живым ребенком, который учится и играет, а не за куклой в холодильной камере. – Сморщенные пальцы переплелись еще туже. – Но твоей матери, увы, не стало легче. Извини, если порой я говорила о ее состоянии чересчур оптимистично. Дело не в легкомысленности. В первую очередь я всегда думала о тебе, Абигейл.

– Значит, маму не вылечат.

– Доктора не оставляют надежды, но психоз у нее стал всепоглощающим. Как только ее не лечили – а мы приглашаем лучших специалистов Золотого Часа, – однако пока любая методика приводит к поступательному ухудшению. Просветления наступают все реже и реже. Возможно, завтра доктора найдут новый чудо-способ, но особо полагаться на это нельзя. Таким образом, я возвращаюсь к сложным семейным делам. Раз шансы на выздоровление у твоей мамы столь малы, мы скрепя сердце должны подумать о будущем.

– Обо мне, – проговорила я.

Закружилась голова, словно я слишком резко встала.