Читаем Дом Кёко полностью

Сэйитиро удивлялся сам себе. Когда он заговорил с мадам, ему показалось, что он говорит с Кёко, и, бессознательно отбросив правила приличия, показал ту часть себя, которую прежде нигде, кроме дома Кёко, не выпускал. Это нельзя было назвать наигранным, просто у него появлялся естественно-пренебрежительный тон. Он оживился. Короткий разговор принёс ему уверенность, что в этом они похожи.

«Теперь я стану говорить с ней только таким тоном, — подумал Сэйитиро. — Да и приятно, что мы вдвоём сразу же пресекли насмешки над Курасаки Гэндзо».

Фудзико отошла от мадам и вскоре оказалась в углу вдвоём с мужем. Ей вовсе не казалось, что над её отцом смеются. Она немного пришла в себя, к ней вернулась циничная весёлость, и она ободрила Сэйитиро словами:

— А ты храбрец. Я не ошиблась.

*

На стуле перед камином сидела американка с японской игрушкой-яйцом — мозаикой из Хаконэ. Сложное соединение множества крупных и мелких кусочков дерева создавало яйцо, но, разобрав его, не так-то просто было вернуть прежнюю форму. Вокруг толпились зрители, заинтересованные усиленной работой мысли.

Американка возилась с яйцом, у которого то где-то появлялась дырка, то вырастал рог. В конце концов она с досадой отложила игрушку. Родственник прежнего императора взял яйцо пухлыми пальцами, снова бережно разобрал его и начал складывать.

Сэйитиро заметил, что Фудзико у дальней стены салона взяла в плен американская пара средних лет. Рядом с ними стоял консул. Далёкая фигурка выглядела по-детски, но очень красиво.

Сэйитиро опять почувствовал, как его кожу колючкой цепляет холод кольца. На этот раз, может быть и без всякой задней мысли, на его ладонь нажали.

— Благодаря этому яйцу хозяйка может перевести дыхание, — начала разговор мадам Ямакава. — Идеально, чтобы она походила на это яйцо. Умудрённая жизнью, непостижимая, загадочная. Состоящая из кусочков дерева.

— Это не про вас.

— Да. Я не люблю ничего загадочного.

Она, оберегая бокал с коктейлем, провела Сэйитиро в угол, где можно было поговорить вдвоём. Ветка с красными листьями клёна, по-японски поставленная в роскошную вазу, скрывала их от посторонних взглядов.

— Каким же спортом вы занимаетесь? — спросила мадам.

«Вот, опять. Вечная ошибка. Меня принимают за обычного мужчину, который разбирается в спорте».

— Да так, немного тем, немного этим.

Сэйитиро всегда держался скромно.

Тон мадам вдруг опять стал надменным, приказным, она быстро, но чётко произнесла:

— В городе иногда бывают интересные тайные вечеринки, не чета этому дурацкому приёму. Если захотите сходить, я могу взять вас с собой.

— Буду очень благодарен.

— Я вам доверяю, поэтому сохраните всё в секрете. Я позвоню вам на фирму и сообщу день. Назовусь Кимурой, так что меня там не узнают.

Сэйитиро с простодушной, довольной улыбкой кивнул. Мадам легонько пожала его пальцы и быстро отошла.

Раздвижные двери банкетного зала широко распахнулись, и дворецкий сообщил гостям, что ужин подан.

Родственнику бывшей императорской семьи, увлёкшемуся сборкой яйца, было не до еды. Он, маленькая копия прежнего монарха, не мог своими пухленькими пальчиками справиться с игрушкой.

— Сделайте поскорее яичницу и покончите с этим, — посоветовала, коснувшись его плеча красным ногтем, американка, которая не смогла сложить яйцо.

* * *

Фотографии напечатали быстро, и Фудзико отправила их отцу. Ответ пришёл с обратной почтой. Отец описал свои впечатления, где прежние мечты сливались с реальностью, совсем иначе, не так, как в обычных коротких деловых письмах. Он был рад видеть свою взрослую дочь рядом с женщиной, занимавшей высокое положение в обществе, объяснял, что за это она должна благодарить мужа — Сэйитиро, который выбрал работу в компании «Ямакава-буссан». Столь длинное излияние чувств дало Фудзико повод взглянуть на отца свысока. Ей казалось, что в его словах есть что-то от признаний лавочника. И сразу вспомнилось, как она под влиянием отца боялась встречи с мадам Ямакавой.

Почему мадам была с ней так холодна? Она почти не обращалась к Фудзико. Тогда Фудзико это не слишком тронуло, но через несколько дней, особенно сейчас, когда пришло письмо, её охватили унижение и досада. Мадам Ямакава, казалось, объединила все презрительные взгляды, которыми смотрели на Фудзико живущие здесь соотечественники. Полагая, что в таком тяжёлом положении, с ярлыком «плохой жены» она оказалась из-за того, что отец отправил её в Америку одновременно с Сэйитиро, Фудзико забывала, что сама страстно того желала, а теперь сердилась, будто он её тогда пожалел. В мыслях она была груба. Сейчас эгоистичная дочь могла думать лишь о том, что отцовская любовь и позиция лавочника — это намертво прилипшие к отцу символы дешёвки.

С подобными настроениями всего через год после свадьбы жене стоило полностью посвятить себя мужу. Но Сэйитиро уехал в командировку в Чикаго. И Фудзико осталась совсем одна.

*