Читаем Дом духов полностью

Николас целый год прожил как нищий, пройдя пешком по дорогам йогов, пешком по Гималаям, пешком по Катманду,[46] пешком вдоль Ганга и пешком по Бенаресу.[47] К концу этого паломничества у него появилась уверенность в существовании Бога, он выучился продевать булавки от шляп через щеки и кожу на груди и жить почти без пищи. Видели, как он пришел в родной дом без предварительного уведомления, в детской пеленке, прикрывающей стыд, с кожей, прилипшей к костям, и с тем отрешенным видом, который характерен для людей, питающихся зеленью. Николас появился в сопровождении двух недоверчивых карабинеров, готовых арестовать его, если он не сумеет доказать, что действительно является сыном сенатора Труэбы, и в окружении стайки детей, которые кидали в него всякую дрянь и смеялись над ним. Только Кларе нетрудно было узнать его. Отец успокоил карабинеров и приказал Николасу принять ванну и одеться по-христиански, если он хочет жить в его доме, но Николас посмотрел на него отсутствующим взглядом и ничего не ответил. Он стал вегетарианцем. Не ел мяса, яиц, не пил молока, его диета включала только кролика, и мало-помалу его лицо, выражающее тревогу, стало походить на мордочку этого животного. Каждый кусок своей скудной пищи он пережевывал пятьдесят раз. Обеды превратились в бесконечный ритуал, во время которого Альба засыпала над пустым блюдом, а слуги с подносами — на кухне, пока он торжественно жевал; Эстебан Труэба перестал обедать дома и стал ходить в Клуб. Николас уверял, что может пройти босиком по раскаленным угольям, но каждый раз, когда он готов был это продемонстрировать, у Клары начиналась астма, и он вынужден был отказаться от представления. Он разговаривал иносказательно и не всегда понятно. Его интересы были исключительно духовного порядка. Материализм домашней жизни его раздражал, как и чрезмерные заботы сестры и матери, которые настаивали на нормальной еде и одежде. Его постоянно преследовала Альба, она бегала за ним, как собачонка, и умоляла научить ее стоять на голове и протыкать себя булавками. Он ходил голым, даже когда наступила суровая зима. Он мог продержаться, не дыша, в течение трех минут, и готов был идти на этот подвиг всякий раз, когда его об этом просили, что случалось довольно часто. Хайме сожалел, что воздух ничего не стоит, он подсчитал, что Николас вдыхал лишь половину того, что вдыхает нормальный человек, хотя это, казалось, ему ничуть не вредило. Всю зиму он ел морковь, не жалуясь на холод, запершись в своей комнате, исписывая черными чернилами страницу за страницей мелким почерком. Когда появились первые признаки весны, он заявил, что его книга закончена. В ней было полторы тысячи страниц, и ему удалось убедить своего отца и брата Хайме финансировать ее под прибыль, которая будет получена от продаж. После редактуры и исправлений тысяча с чем-то рукописных листов сократилась до шестисот страниц объемистого трактата, где он приводил девяносто девять имен Бога и рассказывал о способе погрузиться в нирвану с помощью дыхательных упражнений. Трактат не имел ожидаемого успеха, и ящики с незадачливым изданием кончили свои дни в подвале, где Альба использовала их как кирпичи для строительства траншей, а много лет спустя они послужили пищей для позорного костра.