Читаем Дом (др. перевод) полностью

Вокруг простиралась живописная местность. Лесистые холмы, сосновые рощи, на востоке вдалеке заснеженные вершины Сьерра-Невады. Двухполосная дорога петляла по долинам и ущельям, обрамленная по обеим сторонам сочно-зелеными папоротниками, низкие серые тучи потолком нависали над лесом, легкая дымка окутывала тенистые участки между деревьями.

Но Лори почти не замечала мелькающий за окном пейзаж. Она пыталась вспомнить, как именно были убиты ее родители. Они определенно были убиты – в этом Лори была уверена, – однако подробности оставались туманными, неясными, и сколько она ни старалась, ей не удавалось восстановить в памяти события, которые привели к ее удочерению. У нее было лишь смутное чувство, что Доун, та девочка, была каким-то образом замешана в это, и что угрюмая пара с фотографии – ее настоящие родители – умерла страшной, жуткой насильственной смертью.

Воспоминания вернулись, как только Лори увидела дом.

Покинув Пайн-Крик, они двинулись дальше по узкой извилистой дороге. По словам Джоша, здесь переменилось практически все с тех пор, как он тут бывал. Тогда в поселке не было ни «Макдоналдса», ни «Уолмарта», ни «Холидей-Инн», да и однотипные коттеджи, облепившие оба берега речки, также явно появились относительно недавно.

Но когда они выехали из поселка, Джош умолк. Он сказал, что узнал дорогу. Узнал эти места. И по его интонациям Лори почувствовала, что он, как и она сама, испытывает то же самое гнетущее напряжение.

Машина неслась под нависающими ветвями деревьев. Джош сворачивал на проселочные дороги, отходящие в разные стороны, возвращался назад, и где-то через час методом проб и ошибок они наконец нашли его.

Дом.

Он по-прежнему выглядел в точности так же, каким оба его помнили. Его не перестраивали, не перекрашивали. Он не пришел в запустение, не разрушился. Дом остался таким же, как и много лет назад.

И Лори сразу же все вспомнила.

Казалось, у нее в сознании открылась какая-то совершенно новая дверь. Внезапно нахлынули воспоминания: чувства, события, ощущения, факты. Все это было начисто забыто, и Лори даже не догадывалась, что когда-то обладала этими знаниями, они не оставили у нее в памяти ни малейшего следа.

И вот теперь она вспомнила ритуалы трапезы, то, как все, взяв друг друга за руки, бормотали что-то перед тем, как приступить к завтраку, неизменно приходившемуся на восход солнца, и к ужину, всегда начинавшемуся с закатом.

Лори вспомнила мистера Биллингтона, человека, который жил вместе с ними, который считался другом ее отца, однако отец его боялся, а Биллингтон, похоже, не собирался никуда уходить.

Она вспомнила животных. Вспомнила, как ее мать вплетала их непредсказуемое исчезновение и редкое, но жуткое возвращение в детские сказки, призванные показать, что все это нормально и бояться тут нечего.

Лори вспомнила смерть своих родителей.

Она играла с Доун – не в лесу, где хотела играть ее подруга, а в сарае, что также считалось запретной зоной. Они разыгрывали свадебную церемонию; Доун, как обычно, взяла на себя роли и священника, и жениха. Вместо обручальных колец девочки использовали крышки от банок кока-колы. На обеих были венки, сплетенные из полевых цветов. Лори делала вид, будто игра ей нравится, однако было что-то тревожное в строгой торжественности Доун, в ее прямо-таки яростном стремлении точно придерживаться всех правил церемонии бракосочетания.

Доун только что объявила их мужем и женой и разрешила себе поцеловать невесту, и тут со двора послышалось приглушенное восклицание: «Черт!»

– Прячься! – приказала Доун.

Лори поспешно юркнула в каморку с инструментом и закрыла за собой дверь. Это был ее отец, и она знала, что, если он застанет ее в сарае, после того как категорически запретил ей к нему приближаться, он ее выпорет.

Лори ждала, что Доун присоединится к ней или найдет какое-нибудь другое укрытие, однако подруга как ни в чем не бывало осталась стоять посреди сарая. Распахнулась дверь, и вошел отец Лори.

– Привет, Ральф! – сказала Доун.

Ральф? Она осмеливается обращаться к взрослому мужчине по имени?

Как это ни странно, отец, похоже, ничего не имел против. Больше того, он ничего не заметил. К изумлению и ужасу Лори, ее отец усмехнулся и нежным тоном, каким никогда не обращался к ней и к ее матери, сказал:

– Здравствуй, Доун!

Затем они о чем-то пошептались, после чего звякнула расстегнутая пряжка отцовского ремня.

Неужели Доун сейчас выпорют?

Лори сознавала, что это опасно, сознавала, что ей следует затаиться и вести себя тихо, но она не могла удержаться, ей нужно было узнать, что происходит, поэтому она чуть приоткрыла дверь каморки и выглянула в щелку.

Она сама не могла сказать, что ожидала увидеть, но определенно совсем не это.

Она увидела то, что не причудилось бы ей в самых бредовых фантазиях.

Отец стоял посреди сарая со спущенными брюками. Доун опустилась перед ним на колени, он положил ей руки на голову, а его член был у нее во рту.