Читаем Долина совести полностью

Она прожила у Барона две недели. Поначалу он радовался ей, как любимой игрушке, но потом она снова надоела ему и стала раздражать. В одно прекрасное утро ей было велено убираться домой; Анжела вовсе не огорчилась и, едва переступив порог бывшего родного дома, упросила мачеху (а та вместе с сыном снова работала на пильне) отпустить ее в город, в техникум. Мачеха, поколебавшись, согласилась; Анжела уехала, сияя от счастья, решив про себя, что никогда-никогда больше не вернется в поселок, что никогда не увидит ни мачеху, ни Барона, что выйдет замуж за приличного и обеспеченного человека, и тот повезет ее в свадебное путешествие – к морю…

Она действительно попыталась поступить в техникум (какие-никакие, но семь классов образования у нее имелись), однако первый же экзамен ей предложили сдавать в постели. Анжела отказалась, получила двойку, растратила все свои деньги на кафе и «городские» развлечения, но возвращаться домой не спешила; голодную девчонку, ночующую на вокзале, подобрала очень добрая, очень дородная и красивая женщина, накормила ее, приодела и пообещала устроить на работу. Анжела уже почти сообразила, что это будет за работа, когда ее разыскали во второй раз, и это были снова люди Барона, и настроены они были более чем решительно – милая добрая женщина сто раз пожалела, что задумала вовлечь в свое маленькое дело эту смазливую деревенскую дурочку. Анжелу приволокли обратно; Барон сперва долго и свирепо забавлялся с ней, а потом спросил, взяв за волосы и обернув лицом к себе:

– Ты ведьма? Приворожила? У-у, отродье…

Анжелу заперли в комнате без окон. В ее распоряжении был длинный день, чтобы подумать над словами хозяина; она не набивалась к нему в гости. Наоборот, она мечтала навсегда избавиться от него – почему же ее сперва притащили силой, а потом заперли на ключ?

Так ни до чего и не додумавшись, Анжела принялась орать и колотить кулаками в дверь, угрожая судом и полицией, на ходу выдумывая какие-то знакомства, которые она якобы успела завести в городе. Ей дали оплеуху и велели замолчать. Она приуныла.

На другой день Барону привезли старуху-знахарку, целительницу и гадалку, белую и круглую, будто снежная баба. В сопровождении Барона гадалка явилась в Анжелино узилище, долго пялилась на пленницу, пугая ее холодным блеском безжалостных глаз, наконец, заявила Барону:

– Ну ясно, ведьма. Аура над ней черная, чернющая, аж синяя. Приворожила, на денежку позарилась; не боись, хозяин, порчу сниму, и паскуду эту навек отучу людям пакостить…

Анжела возмутилась. Сама – ведьма, сказала она, не давая себе труда придумать аргумент поизящнее; ей велели придержать язык, покуда он не прибит гвоздем к доске. Анжела замолчала.

Целительница долго водила руками над Бароновой головой, бормотала и пришептывала; когда дело дошло до Анжелы, случилось целое представление: ведунья сожгла в печи Анжелину ночную рубашку вместе с клоком волос, а пока ткань неохотно горела – начала описывать круги вокруг девчонки, бормоча не то молитвы, не то проклятья. То ли Анжела устала от страха, то ли старуха и в самом деле выглядела забавно, пытаясь руками сдернуть с нее «чернющую ауру», – но Анжеле стало смешно. Она хмыкнула раз, другой; потом откровенно передразнила гадалкино бормотание, за что та отвесила ей звонкую пощечину. У Анжелы не было никакого почтения к сединам – она дала сдачи, и церемония снятия порчи закончилась дракой двух ведьм – старой и юной…

Анжела смеялась недолго, потому что теперь ее заперли в погребе, в холоде и сырости, в полной темноте, если не считать света, пробивающегося сквозь щели деревянного люка наверху. Она сидела, подобрав колени к животу и кутаясь в тоненькую болоньевую курточку, и пыталась сообразить: за что?! Почему Барону мало просто иметь ее, как вещь, откуда эта ненависть, почему знахарка, почему вообще все?!

Два дня она погибала, согреваясь только злостью и мечтами о мести, на третий ее вытащили и отвели к Барону. И, будучи снова впечатана в матрас пьяным, сопливым и слезливым хозяином, она наконец узнала правду.

Барон не мог обойтись без нее. Барон нуждался в ней; знахаркины усилия ни к чему не привели, а ведь он так надеялся… Он бы убил Анжелу, и концы в воду – но боится, что, лишившись ее навсегда, и сам околеет…

Анжела испугалась и не поверила. Барон сказал с угрозой в голосе, что если только она попробует удрать – пусть только попробует удрать! – он собственноручно сдерет с нее шкуру; Анжела заплакала и сказала, что ничего не знает. Что она ничего не делала, ничего не хотела, что она никакая не ведьма и никого не привораживала, что она знать не знает, что такое с Бароном твориться…

Не известно, поверил Барон или нет – под Анжелины всхлипывания он, наконец-то удовлетворенный во всех отношениях, мирно захрапел…

* * *