Читаем Долгий путь полностью

Он не жаловался на свою участь, наоборот, здесь ему было лучше, чем где бы то ни было. Хозяева не обращали на него ни малейшего внимания: их интересовала только его работа. С другими рабами отношения у него испортились с тех пор, как он выдвинулся благодаря своей работе; они не смели обижать его открыто, но исподтишка строили ему всякие козни. Ночью ведь ему приходилось спать скованным вместе с ними в хлеву – иначе не полагалось; зато днем он был счастлив – работа, над которой другие рабы вздыхали, была его отрадой. А теперь вдобавок ему посчастливилось угодить своим хозяевам. Большей удачи он не мог и ожидать. Но…

Да, вот как сложилась судьба этого южанина, одинокого славного юноши, которому не исполнилось еще и двадцати лет. Чего только он не навидался!

Гест ежедневно заходил в мастерскую взглянуть, как подвигается дело, и всегда заставал грека радостно и усердно работающим над моделью. Сам кузнец откровенно восхищался его талантом, а другие исподтишка завидовали; несколько дней грек прихрамывал, так как один из рабов намеренно уронил ему на ногу тяжелые щипцы, но даже хромота шла ему.

Не один Гест интересовался его работой: все, кто только мог и смел, старались под каким-нибудь предлогом пройти мимо кузницы, чтобы поглядеть, как идет дело. Даже женщины не могли устоять против соблазна, даром что ничего не смыслили ни в плавке, ни в ковке, и обычно благоразумно держались подальше от тех мест, где рисковали наткнуться на быков или на их подобие и наслушаться неподобающих для своего пола вещей. Теперь соблазн был слишком велик, и женщины, движимые общим напряженным любопытством, то и дело шмыгали мимо кузницы небольшими кучками, подбодряя себя, по женскому обыкновению, именно своей численностью. Они притворялись равнодушными и делали вид, что торопятся куда-то, но все-таки задерживались на минуту-другую у порога, чтобы поглядеть – над чем это там возятся мужчины? Грек всегда бывал погружен в свою работу: сверкая глазами, он мял глину, преодолевая разные трудности, или встречал любопытных зрительниц таким рассеянным взглядом своих бездонных черных глаз, словно и не видел их, или, прихрамывая, с неподражаемой грацией сновал по хижине; иногда же в глубине ее видны были только спина его да плечи, которые он держал, как никто, – такой осанки ни у кого не было!

Инге, молоденькая внучатая племянница Толе, жившая в его семье, частенько заходила в кузницу по делу одна – то позвать деда, то посмотреть, не там ли он; заходила прямо в мастерскую, сияя непокрытой светлой головкой, и молча, запыхавшись, оглядывалась кругом. И грек всегда успевал раньше других выступить вперед и с почтительным поклоном доложить, что хозяина здесь нет. Взгляд его не отрывался при этом от девушки, а голос с чужеземным акцентом звучал, как музыка. Вся зардевшись, как роза, Инге бежала дальше, на поиски хозяина; ее стройный, гибкий и пышный, как молодой побег ивы, стан с двумя толстыми бледно-желтыми косами вдоль спины быстро мелькал и пропадал вдали.

Йомфру[22] Инге повадилась также выходить из дому по вечерам – вечера стали такие светлые. Она не подходила близко к жилью рабов, но внимательный взор подметил бы, что в той стороне в ясном воздухе четко вырисовывается неподвижная фигура грека, отдыхающего от дневных трудов или созерцающего звезды; не было ни одного движения, ни одного намека ни с той, ни с другой стороны на какую бы то ни было связь между этими двумя вечерними силуэтами; их разделяло не только видимое расстояние – между ними вообще лежала непроходимая пропасть, и тем не менее они появлялись одновременно, и стоило одному силуэту скрыться, как вскоре исчезал и другой; бывают такие парные звезды, светящие на небе вдали друг от друга, но вместе заходящие за горизонт.

Все это вряд ли кто-нибудь замечал, кроме Геста, – у него был зоркий глаз, и он всегда интересовался судьбою окружающих людей и предвидел ее течение. Все остальные в усадьбе были слишком заняты собственными делами или подысканием себе подходящей парочки; таинственное взаимное влечение пронизывало сумрак; сон бежал от глаз молодежи, и юноши и девушки гуляли, пока в состоянии были различать затуманенным взором озаренный луною милый лик, да ощущали близость чуда.

Весенняя луна прибывала с каждым днем. Прохладными вечерами с болот доносились брачные хоры лягушек, водоплавающих птиц, свидетельствуя о начавшемся брожении внутренних соков и творческих сил. Темноту прорезывал крик чибиса, материнский вопль, стон вечно бодрствующей души в огромной вольной опочивальне, слабо озаренной луною. Из лесу доносились глухие вздохи, таинственный шорох и разные отзвуки – весенняя тревога охватывала всех зверей.

В усадьбе, за запертыми дверями хлевов, тоже было неспокойно: коровы упрямо топотали в стойлах; доярки плакали; слышалось протяжное обиженное мычанье – коровы тосковали, им пора было в поле; и о чем только думает хозяин?!

Со всех сторон разом нахлынули силы, которым не было удержу.